Я посмотрел на Элен. Она была потрясена.

— Сложный часовой механизм, спрятанный в основании, также будет реагировать на тепло. И время от времени некоторые из бутонов будут медленно раскрываться, являя миру портрет. А затем снова закрываться. Дерево будет жить, дышать и цвести.

Я отложил ручку. Набросок, даже не эскиз был готов. Элен молчала, глядя на рисунок. Она видела мощнейший политический и философский жест. Она понимала, что такой проект — стопроцентная гарантия вечной милости.

Она подняла на меня глаза, и в них было такое восхищение, какого я не видел еще никогда. Она думала, что я приехал к ней за помощью.

Я вкратце обрисовал ей наш диалог с императрицей, где получил уверение в получении титула, если сделаю такой особенный заказ.

Элен молчала, глядя на эскиз. Потрясение на ее лице постепенно сменялось азартом делового человека, оценившего масштаб и гениальность проекта.

— Это… это невероятно, Григорий, — произнесла она, проводя пальцем по нарисованному древу. — Если ты сможешь это сделать, императрица будет у твоих ног. Но…

Она подняла на меня свой острый, анализирующий взгляд.

— Где ты возьмешь столько точных портретов? Дети, внуки… Это десятки миниатюр. Написать их — работа на месяцы. У тебя есть столько времени?

Я усмехнулся.

— Мне не нужны все. Это будет лишь намек, символ. Мелкие рубиновые и сапфировые бутоны будут просто закрыты. Либо я буду дарить эти плоды, чтобы она сама меняла, я еще не решил. Главное, что мне нужен только один, главный «плод». Центральный. Самый крупный. В нем будет портрет самой Марии Федоровны. Правда не такой, какая она сейчас. А такой, какой она была в молодости. В год своего приезда в Россию.

Элен замерла. Краска медленно схлынула с ее лица.

— Что ты сказал? — переспросила она шепотом.

— Портрет императрицы в молодости. Я представляю его себе: высокая прическа, нитка жемчуга, чуть наивный, но уже властный взгляд…

— Откуда? — ее голос стал жестким. — Откуда ты можешь это знать?

— Что знать?

— То, как она выглядела! Эти портреты! Откуда ТЫ это знаешь?

Я понял, что допустил ошибку. Слишком много знал. Слишком точно угадал. Нужно было срочно выкручиваться.

— Элен, — сказал я как можно беззаботнее. — Я же ювелир. Художественная интуиция.

Она смотрела на меня как на диковинное и непонятное существо. Я вздохнул.

— Это был тяжелый день, — сказал я уставшим голосом.

Я говорил нарочито будничным тоном, мягко переводя тему с моих загадочных знаний на наши общие, только что пережитые потрясения.

— Но знаешь, — я посмотрел на нее, — я, кажется, никогда не чувствовал себя таким… правильным. Уставшим до предела, да, но — на своем месте. Мы спасем мальчишку. И у меня есть новый проект, от которого захватывает дух.