Запечатав плотно исписанные листы в конверт, я ощутил, как пальцы перестали казаться чужими. Я снова был в своей стихии, решая проблему. Эта маленькая победа разума над хаосом вернула то, чего так не хватало последние дни — пьянящее чувство контроля.

В этот момент дверь кабинета распахнулась с грохотом, достойным крепостного тарана. Я даже не повел бровью: в моем окружении лишь один человек считал стук излишним рудиментом этикета.

На пороге возвышался граф Толстой в распахнутой медвежьей дохе. Пышущее жаром лицо и азартный блеск глаз выдавали в нем удачливого охотника, только что завалившего матерого зверя.

— Ну что, мастеровой, снова шестеренки в голове крутишь? — его бас заставил жалобно дзынькнуть стекла в книжном шкафу. — Принимай донесение с полей. Свежайшее, прямиком из Зимнего.

Игнорируя кресла, он прошагал к камину и протянул озябшие руки к огню. Комнату тут же наполнил резкий запах дорогой лосиной кожи. Я откинулся на спинку стула, ожидая продолжения. Судя по энергетике графа, новости предстояли хорошие.

— Помнишь своих друзей из Лавры? — бросил он через плечо, не скрывая ехидства. — Тех самых, что вознамерились мариновать твое творение под замком до второго пришествия? Так вот, мариноваться им теперь самим. В собственном соку.

Резко развернувшись, Толстой продемонстрировал широкую ухмылку.

— История с твоим складнем достигла ушей государя. Разумеется, при моем скромном участии. Пришлось всего лишь красочно живописать господину Сперанскому, как наши духовные отцы, вместо молитв, увлеклись фискальными играми и удержанием казенного имущества. Реакция последовала мгновенно.

Подойдя к столу, граф плеснул себе воды из графина, осушил стакан одним махом и с глухим стуком вернул его на поднос.

— Утром Синод почтил визитом лично князь Голицын. Наш обер-прокурор — человек прямой, а главное, государев. Устроенная им выволочка заставила монашеские бороды встать дыбом.

Толстой с видимым наслаждением принялся воспроизводить сцену, явно пересказанную ему кем-то из восторженных очевидцев:

— Вошел он, говорят, в залу, где богословская комиссия чаи гоняла, и рявкнул так, что в трапезной посуда зазвенела: «Что за канитель вы тут развели, отцы святые? Дар предназначен Государю к Пасхе, а вы устроили диспут о природе света! Делать нечего?»

Довольный произведенным эффектом, Федор Иванович хохотнул.

— Твой митрополит попытался было прикрыться канонами и смущением умов, однако Голицын оборвал его на полуслове. «Единственное смущение ума, — заявил князь, — я вижу в вашем нежелании исполнять высочайшую волю! Мастер Саламандра отмечен милостью императрицы, его работа — событие государственного масштаба. А вы ересь в шестеренках ищете! Приказываю: принять немедленно, счет оплатить и вознести хвалу мастеру за усердие. В противном случае я буду считать, что Синод саботирует подготовку к главному православному празднику!»