За спиной повисла тишина.

Едва заметным движением кисти, меняя угол наклона, я начал собирать рассеянный свет в пучок. Размытое пятно дрогнуло, сжалось и вдруг обрело резкость, выжигая на сумеречной стене чеканный профиль. Наполеон Бонапарт. Лавровый венок, римский нос, волевой подбородок.

— Господи Иисусе… — выдохнул Илья, и в голосе его слышался суеверный трепет.

Степан размашисто перекрестился. Собрав механизм строго по чертежам, они, лишенные знаний оптики, не могли протестировать его должным образом. Для них физика света граничила с чернокнижием, и результат работы собственных рук казался чудом.

Я обернулся, пряча усмешку в уголках губ.

— Исходник где брали? — кивок в сторону светящегося на стене корсиканца.

Кулибин, сияя, как начищенный самовар, полез в глубокий карман сюртука. На свет появилась золотая монета — двадцатифранковик, наполеондор.

— Пришлось к менялам на Гостиный двор наведаться, — доложил он с гордостью. — Драли втридорога, ироды, зато образец — подлинный. Не по лубочным же картинкам рельеф резать, там точности никакой.

Глядя на этих людей, я осознал важную вещь. Они включили голову, провели, по сути, агентурную работу ради достижения аутентичности. Процесс пошел — они начали мыслить категориями моей эпохи.

Бережно уложив «Зеркало Судьбы» обратно в футляр, я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Ожидая от своих людей ювелирной точности, яростного усердия и даже изобретательности, я получил большее, выходящее за рамки простого исполнения заказа. Они жили этим проектом, вложили в него самих себя, а не просто следовали моим указаниям.

Вместо того чтобы перечислять мельчайшие недочеты и сыпать наставлениями, я поступил, как никто не ожидал. Обойдя стол, я подошел к Илье, застывшему в ожидании. Он смотрел на меня снизу вверх, готовый к любому разносу. Я же просто положил руки ему на плечи и крепко, по-мужски, обнял. Илья замер от неожиданности, не зная, как себя вести.

— Спасибо, Илья, — тихо произнес я. — Полировка безупречна.

Отпустив кузнеца, я повернулся к Степану. Тот стоял, напрягшись. Обнял и его.

— Молодец, Степан. Ни единого люфта.

И, наконец, подошел к Кулибину. Старик смотрел на меня с лукавым прищуром, в его глазах плясали довольные искорки. Он-то знал истинную цену проделанной работы. Обнял и его, чувствуя под руками его засаленный, но добротный сюртук.

— Без вас, Иван Петрович, ничего бы не вышло.

Я отступил, обводя их взглядом. Они стояли смущенные, зато невыразимо гордые. Мой жест был безоговорочным признанием.

— Вы — мАстера, — произнес я. — Вы — творцы. Я горжусь вами.