Покинув карету, я перенес вес на свою новую трость. Иван, следуя инструкции, растворился в тенях у парадного входа, став частью архитектуры. Швейцар в ливрее без гербов бесшумно принял шубу, и я шагнул в тепло вестибюля.

Атмосфера здесь имела иную плотность. Вместо спертого воздуха, пропитанного потом сотен тел и тяжелым мускусом, легкие наполнились благородным купажом воска, дорогого табака и едва уловимым ароматом старых фолиантов. Мне нравится.

Немногочисленная публика представляла собой штучный товар. Мелькнул характерный профиль поэта Батюшкова, у окна о чем-то жарко дискутировала группа молодых гвардейцев, чьи фамилии уже тогда звучали синонимом вольнодумства. Здесь собрался «цвет нации», интеллектуальная элита, не протокольная массовка.

Стоило мне углубиться в анфиладу залы, предвкушая спокойный вечер и интеллектуальный пинг-понг с Жуковским, как произошел сбой.

Музыка продолжала литься, разговоры текли своим чередом, однако общая тональность пространства неуловимо исказилась. Кожа покрылась мурашками — сенсоры уловили угрозу раньше, чем мозг обработал информацию. Взгляды, блуждавшие по залу, сфокусировались в одной точке — на мне.

В этом внимании отсутствовали привычные светские примеси зависти или лести. Анализ ситуации выдавал совсем иные эмоции: удивление, замешанное на ожидании и легком, иррациональном испуге. Дамы на диванчиках прекратили щебет, укрывшись за веерами, как за брустверами. Мужчины, нахмурившись, бросали в мою сторону оценивающие взгляды.

Я остановился, пытаясь провести быструю диагностику. Одет безупречно. Поведение в рамках протокола. Трезв. Однако ощущение чужеродности, неуместности моего присутствия нарастало. Воротник фрака, идеально сидевший на мне, вдруг превратился в удавку, перекрывая кислород. Щеки начали предательски гореть. Инстинкт самосохранения требовал развернуться на сто восемьдесят градусов и покинуть периметр, но гордость блокировала этот импульс — бегство означало бы капитуляцию.

Спасение пришло в лице Василия Жуковского. Разрезая толпу быстрым шагом, он направлялся ко мне. На его лице читалась целая палитра эмоций — от радости встречи до нескрываемого волнения.

— Григорий Пантелеич, — взгляд нервно метнулся по сторонам, сканируя окружение на предмет лишних ушей. — Слава Богу, вы пришли. Я уж грешным делом думал, не дождусь.

Ухватив меня под локоть, он настойчиво повлек меня прочь от центральной «сцены», в спасительную тень ниши у окна.

— Но, боюсь, вы явились… не совсем вовремя.

Я смотрел на его взволнованное лицо, потом на затихших, провожающих нас взглядами гостей. Легкое недоумение сменилось тревогой. Кажется, я снова угодил в какое-то осиное гнездо.