Забившись в нишу, я повернулся к залу спиной. Лопатки все равно жгло от сотен взглядов, нацеленных, будто дула ружей. Светская чернь ждала, когда «механический» мастер начнет оправдываться. Что сделает «самозванец»? Взорвется бранью, как мужлан? Разрыдается, как институтка? Или полезет с кулаками на родовитого обидчика, окончательно расписавшись в плебействе? Любой сценарий годился им на потеху.

Первый импульс — хлопнуть дверью так, чтобы хрусталь на люстрах осыпался дождем. Однако я заставил себя выдохнуть, стиснув набалдашник трости — пальцы побелели, вжимая серебряную саламандру в ладонь. Уйти сейчас — значит капитулировать. Подтвердить каждое слово ядовитого пасквиля. Сдаться.

Я начал злится. Давно я в таком положении не был. Моя репутация, статус и имя — это сложнейшая конструкция, собранная по винтику. И сейчас какой-то юнец, пусть и с искрой божьей, явно по чужой указке сует в шестеренки железный прут.

Вяземский — инструмент, это очевидно. Слишком гладко, слишком театрально. Время подгадали безупречно: за минуты до выхода. Место выбрано идеально: салон, где сплетня весит больше золотого слитка. Тема выбрана хирургически точно. За спиной поэта маячила тень кукловода, которому я отдавил хвост. Враг понял, что физически меня не достать — граф Толстой прикроет, — и решил бить по фундаменту, превратив чудо-мастера обратно в грязного Гришку.

Меня загнали в угол, из которого, по их расчетам, выхода не предусматривалось.

— Григорий Пантелеич, умоляю, поедем отсюда, — шелестел Жуковский, дергая меня за рукав. — Не нужно ничего доказывать. Они вас сожрут.

Я взглянул на его испуганное лицо. Хороший он человек, Василий Андреевич. Но совершенно не понимает характер того, с кем говорит.

Я вдруг стал спокоен, мне удалось восстановить душевное равновесие. Более того, кажется я смог придумать достойный выход. Вызов брошен на их поле, по их правилам. Что ж, вызов принят. Но играть я буду своей колодой. Никаких оправданий, никакой защиты. Только атака.

Моя рука легла на плечо Жуковского, прерывая его причитания.

— Не беспокойтесь, Василий Андреевич. Никуда мы не поедем.

— Но… что же вы намерены делать? — в его глазах читалось недоумение.

— То, что и всегда, — усмешка вышла кривой, должно быть, даже жутковатой. — Превращать проблему в решение, яд — в топливо, а публичную порку — в триумф.

Выпрямившись, я перенес вес на трость. Дрожь в коленях утихла, сменившись собранностью. Я снова был в своей стихии.

— А теперь, дорогой друг, будьте любезны, представьте меня хозяйке дома. И господину Вяземскому. Кажется, нам есть что обсудить.