Лицо Вяземского менялось в реальном времени: изумление, недоверие, затем — уязвленная гордость. Инициатива была перехвачена. Я соглашался, превращая его критику в топливо для своего двигателя.

Настало время финального аккорда. Развернувшись к хозяйке и гостям, я повысил голос:

— Господа! Я, Григорий Саламандра, при всех свидетелях даю слово: к следующему литературному вечеру в этом гостеприимном доме я создам вещь, которая станет ответом на гениальные стихи господина Вяземского. Это будет не механизм. Это будет… поэзия в металле. Артефакт, который заставит вас чувствовать. Я докажу, что и у шестеренок может быть душа!

Снова повернувшись к Вяземскому, с лица которого окончательно сползла улыбка, я посмотрел ему в глаза.

— А вас, сударь, прошу стать главным арбитром в этом споре. Если проиграю — публично признаю ваше превосходство и навсегда заброшу свои «механические забавы». Зато если выиграю… — я сделал паузу, — вы, как человек чести, напишете оду, прославляющую союз ювелирного Искусства и Ремесла. Идет?

Вот так. Личное оскорбление трансформировалось в публичное творческое пари. Назвав Вяземского гением и судьей, я загнал его в логическую ловушку. Отказаться — значит проявить трусость, признать свои слова пустым злословием. Согласиться — значит играть по моим правилам.

Секундная тишина — и зал сдетонировал. Шквал: одобрительные выкрики, смех, «Браво!». Молодые офицеры аплодировали, дамы махали веерами. Скандал, которого так ждали стервятники, на глазах мутировал в захватывающий спектакль, в главное событие вечера. Я дал им зрелище, при этом сценарий написал сам.

Вяземский был бледен, правда улыбка уже вернулась на его лицо. Он понял, что его переиграли, причем блестяще.

— Идет, мастер, — произнес он, салютуя бокалом. — Я с нетерпением буду ждать вашей… поэмы.

Эхо моего демарша продолжало гулять под сводами зала, отражаясь от лепнины возбужденным гулом. Разбившись на фракции, гости перемывали кости участникам грядущей дуэли — схватки на чертежах и рифмах. Вектор всеобщего внимания сместился: статус «циркового уродца» был аннулирован.

Едва первая волна адреналинового шторма схлынула, меня деликатно тронули за локоть. Хозяйка вечера, княжна Мария Волконская, едва заметным движением головы пригласила следовать за ней. Мы выскользнули из шума бальной залы в камерную тишину малой гостиной, где в камине лениво потрескивали дрова, а воздух был пропитан ароматом воска и сушеной лаванды. Двери были открыты и мы были в пле зрения всего зала.

Оказавшись вдали от лишних ушей, княжна наконец позволила маске светской любезности сползти с лица.