— Кстати, о Париже. Только сегодня получена депеша. Императрица Жозефина с нетерпением ожидает ваш дар. Она надеется, что новое творение затмит предыдущие.

Он смотрел выжидающе. Схема читалась на раз: он рассчитывал на извинения, ссылки на занятость, на капризы русского двора. Может он хочет раздуть скандал о неуважении к французской короне? Не понятно.

Я позволил себе полуулыбку и произнес:

— Ваша светлость, можете отписать Ее Величеству, что заказ исполнен.

Непроницаемая маска на лице Коленкура дала трещину. В глазах мелькнуло изумление. Может он думал, что я еще даже не приступал к чертежам?

— Исполнен? — переспросил он, на секунду утратив невозмутимость. — Но… так быстро?

— Шедевры не терпят проволочек, как и вдохновение, — я небрежно пожал плечами. — Назначьте время, и я буду иметь честь провести презентацию изделия.

Заминка длилась мгновение — посол перестраивал стратегию на лету.

— Превосходно, мэтр! Просто превосходно! — он взял себя в руки, и улыбка снова заняла положенное место на лице. — Жду вас в посольстве. Послезавтра. В полдень.

— Буду точен.

Поклонившись княжне и еще раз поздравив меня, Коленкур удалился. Я смотрел ему вслед, чувствуя мрачное удовлетворение. Его игра сломана. Снова.

Стоило Коленкуру скрыться из виду, как я позволил себе глубокий выдох. Вечер, стартовавший с показательной экзекуции моей репутации, на глазах трансформировался в бенефис. Температура в салоне ощутимо изменилась: ко мне тянулись уже не ради праздного созерцания диковинки, а за рукопожатием. В воздухе отчетливо запахло признанием. Молодые пииты из окружения Жуковского наперебой сыпали восторгами, а пара гвардейцев одобрительно кивали.

Жуковского я обнаружил у камина. Лицо его сияло, отражая пляску пламени.

— Григорий Пантелеич, да вы прирожденный драматург! — выпалил он мне. — Клянусь, лучшие премьеры в Александринке не давали такого накала. Превратить ядовитую сатиру в творческий манифест… это изящно!

Мы отступили в тень тяжелых портьер, где разговор потек по руслу чистых идей. Стараясь не перегружать поэта сопроматом, я обрисовал концепцию «живого металла». Рассказал о том, как заставить инертную материю транслировать эмоции, превращая сталь и золото в носители смыслов. Жуковский ловил каждое слово, его глаза лихорадочно блестели.

— Вот оно! — горячо подхватил он. — Извлечь душу, запертую в холодном камне! Мы с вами занимаемся одним и тем же, мастер. Поэзия — это ведь тоже поиск той единственной комбинации букв, при которой слово перестает быть знаком.

Вечер неумолимо шел на спад. Тепло распрощавшись с Жуковским и взяв с него обещание заглянуть ко мне в мастерскую, и направился к хозяйке. Мария Волконская выглядела бесконечно признательной и капельку оглушенной успехом.