В ладони всё еще теплилось рукопожатие Павла Пестеля. Встреча с будущим висельнику оставил странный осадок: масштаб личности этого человека пугал даже сквозь толщу полутора столетий.

Впрочем, меня занимало другое.

Там, в приторном блеске салона Волконской, я совершил поступок, который Жуковский наверняка счел бы позорной капитуляцией. Я согласился с Вяземским. Признал, что мои работы — «мертвые куклы». Позволил юному наглецу хаять мои творения, в которые вложил столько сил.

Предал ли я себя? Наступил ли на горло собственной гордости, чтобы утихомирить стайку разряженных аристократов?

Тёмное стекло кареты вернуло мне скептическую усмешку. Вздор.

Адепты «божественного озарения» никогда не постигнут логику того, кто привык мыслить допусками и коэффициентами трения. Для Вяземского «душа» — эфемерное облако, снисходящее на избранных. В моей же системе координат, душа предмета — это предельно точный интерфейс для извлечения эмоционального отклика.

Мои прежние работы были безупречны. Настоящий триумф технологий, беззастенчиво опередивших время. Они заставляли публику открывать рты, пугали своей точностью, били в лоб наглой новизной. Однако Вяземский, сам того не ведая, нащупал «тонкое место» в конструкции. Он прав: до сих пор я создавал объекты. Совершенные, дорогие, уникальные — но безжизненные. Я азартно доказывал этому веку, что я сильнее материи, демонстрировал мощь своего разума и выверенность движений.

И при этом напрочь забыл о диалоге.

Настоящее искусство начинается там, где зритель перестает спрашивать «как это сделано?». В идеале он должен забыть, что перед ним металл и камень. Механизм обязан перестать быть набором шестеренок, превратившись в прямой проводник эмоции.

Приняв вызов Вяземского, я не отрекся от прошлых шедевров, а всего лишь признал их первой ступенью. Фундаментом. «Гроты» подтвердили мой статус лучшего ремесленника империи. Настало время доказать, что я — величайший архитектор чувств.

Я не прогнулся под сатиру мальчишки, а использовал его эпиграмму как идеальное техзадание. '

Вызов принят, господин поэт. Я покажу вам, что такое настоящая «эмоциональная ювелирная драгоценность». Я спроектирую вещь, которая заставит сердца сжиматься в заданной последовательности. Формула катарсиса существует, и я воплощу ее в золоте и стали.

К тому же, ход оказался блестящим со стратегической точки зрения. В этом обществе я навсегда остался бы «механиком», «чудодеем», опасным и непонятным выскочкой. Чтобы получить реальную власть, мне необходимо взломать их культурный код. Придется заговорить с ними на языке, который они считают своей исключительной привилегией — на языке «высоких материй» и «душевных порывов».