Вяземский думает, что загнал меня в ловушку. На деле же он распахнул передо мной двери в залу, куда раньше меня пускали разве что через черный ход для поставщиков. Теперь я — оппонент. Равный. Мастер, с которым спорят о сути прекрасного, а не просто заказывают очередную табакерку.

Они жаждут поэзии? Они ее купят. Втридорога. Оплатив мой вход в закрытый клуб признанием моего гения. Самоуверенно? О нет, у меня вызов к совершенству на уровне ДНК.

А Пестель… Пестель считал именно этот подтекст — силу, готовность играть на чужом поле и выигрывать. Он разглядел во мне человека, который не защищается, а атакует, используя оружие противника. Его «мы это ценим» дорогого стоит. Значит, те, кто по-настоящему вращает колеса этой империи, увидели во мне нечто большее, чем просто ювелира.

Карета качнулась, поворачивая на Невский. Я взглянул на трость. В его недрах тоже таился «последний довод» — скрытый от глаз, но готовый в любую секунду изрыгнуть пламя. Моя жизнь всё больше напоминала этот механизм: под изящной, блестящей оболочкой скрывалось нечто жесткое, функциональное и эффективное.

Впереди маячили два грандиозных проекта. «Тверская корона» для Екатерины — мой политический приговор строптивой княжне, и «Древо Жизни» для императрицы-матери — мой золотой билет в дворянство. И теперь к ним добавилось это пари.

Внутри закипал рабочий азарт. Я был Саламандрой. Огонь этого века перестал обжигать — он стал моей родной стихией.

Пора садиться за расчеты. Времени на ожидание «музы» не было, да она мне и не требовалась. У меня была цель и понимание технологии. А душа… что ж, я соберу им ее из лучших шестеренок, которые только видел этот мир. И они поверят, что она живая.

Потому что в руках мастера любая сталь становится плотью.

Экипаж замер у ворот «Саламандры». Дом встретил привычным ароматом.

Я вышел из кареты, уверенно опираясь на трость. Завтра я начну проектировать человеческую эмоцию.

Утро началось с шелеста бухгалтерских ведомостей. Стоило мне спуститься в кабинет, как в дверях материализовалась Варвара Павловна. На стол легла пухлая папка, и без лишних предисловий в комнате зазвучал четкий доклад.

— Доброе утро, Григорий Пантелеич. Стряпчий уже томится в приемной, бумаги по товариществу готовы к визированию. Устав я взяла на себя, — она веером разложила передо мной листы, исписанные убористым, строгим почерком. — Структура следующая: за вами контрольный пакет. Мне, как управляющему партнеру, отходит оговоренная вами доля.

Я кивал, пропуская мимо ушей детали юридической эквилибристики. Разум, сорвавшись с поводка, раз за разом возвращался ко вчерашнему пари и ядовитым, строчкам Вяземского. Мальчишка, сам того не зная, выдал идеальную диагностику. Все мои работы провоцировали изумление, порой — суеверный страх, но никогда не резонировали с чем-то внутри зрителя.