Жуковский уставился на меня как на умалишенного, добровольно сующего голову в пасть тигру. Тяжело вздохнув, поэт подхватив меня под локоть, потащил к центру зала.

Мы пробирались сквозь толпу. Гости шарахались в стороны, обрывая разговоры на полуслове, а за спиной тут же смыкалась стена выжидающего молчания. Паркет под ногами казался ареной, усыпанной песком, где каждый шаг отдавался ударом, синхронизированным с пульсом. Впору было кричать: «Идущие на смерть приветствуют тебя», но я молчал.

Цель обнаружилась быстро. Эпицентр бури. Бледная, перепуганная княжна Волконская, стайка шепчущихся за веерами подруг и, разумеется, Петр Андреевич Вяземский.

Он стоял небрежно опираясь на спинку кресла, поигрывая ножкой бокала с шампанским. На тонких губах змеилась легкая, снисходительная усмешка — так улыбается дуэлянт, уже выстреливший и ожидающий, когда противник свалится в грязь. Молод, красив и дьявольски уверен в своем превосходстве.

Зал вымер окончательно. Даже музыканты, почуяв неладное, опустили смычки. Затормозив в паре шагов и опираясь на свою «огненную» саламандру, я отвесил безупречный поклон. Сначала — хозяйке, затем — моему палачу.

В голове просчитывались варианты. Ожидаемая реакция: отрицание. «Я не из грязи! Мои работы одухотворены!» Тупиковая ветвь, позиция жертвы. А если инвертировать сигнал? Согласиться. Перехватить яд, выпить залпом и, не поморщившись, заявить, что это отличный лимонад. Принцип айкидо: использовать инерцию противника, чтобы швырнуть его мордой в татами.

Вместо того чтобы брызгать слюной, я растянул губы в широкой, открытой улыбке, без намека на обиду.

— Господин Вяземский, — голос прозвучал спокойно, даже весело. — Позвольте выразить вам мое искреннее, неподдельное восхищение!

По залу прокатился вздох. Веер в руке княжны дрогнул, глаза Жуковского полезли на лоб. Да и сам Вяземский дал сбой: самоуверенная маска треснула, он прищурился, пытаясь понять, откуда прилетит ответный снаряд.

— Ваша эпиграмма, — продолжил я, не давая системе перезагрузиться. — «Собрал из шестеренок душу…» Господа, помилуйте, да это же не оскорбление! Это высшая похвала для ювелира! Одним росчерком пера вы вскрыли суть моей работы, до которой я сам не доходил. Ваша эпиграмма — это идеально сформулированное задание! Вы, сами того не ведая, дали мне то, чего я искал месяцами — достойный вызов!

Сделав паузу, я обвел взглядом изумленные лица, фиксируя эффект. Публика жаждала крови, скандала, истерики. Я же сервировал им блюдо из совсем другой кухни.

— Вы абсолютно правы! — в голосе зазвучала почти искренняя страсть. — Мои работы и впрямь могли казаться «блестящими погремушками», «куклами с заводом». Я сам ощущал эту механическую сухость, дефицит… души. Вы гениально диагностировали проблему. Лучше любого критика. Однако теперь, благодаря вам, направление развития понятно. Вы бросили мне перчатку, сударь, и я с благодарностью поднимаю ее.