Четвертый пункт пока еще не существовал не на бумаге. Фибула. Обещание, данное старику Оболенскому. Придется поставить совесть на паузу. Вернусь к этому вопросу, как только разгребу основные завалы.

И, наконец, Пасха. Финишная прямая. Где-то в недрах Лавры дожидался своего часа «Небесный Иерусалим». Мне выбили оплату, тем не менее, деньги меня интересовали меньше всего. Главная цель — пиар. Мне необходимо личное присутствие на церемонии вручения дара Государю. Увидеть реакцию Александра, убедиться, что весь двор узнает имя мастера. Такая реклама стоит любых денег.

Откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза. Картина прояснилась. Ситуация напоминала сеанс одновременной игры в шахматы на пяти досках.

Тактика проста: нанести удар там, где противник ждет меньше всего.

Взгляд упал на часы. Почти одиннадцать. В полдень аудиенция у Коленкура.

— Прошка! — позвал я ученика.

Мальчишка материализовался на пороге мгновенно, словно джинн.

— Футляр, что для французского посла. И вели закладывать карету.

Пока он гремел сапогами по лестнице, я извлек заказ Жозефины. Контрольный осмотр. Работа мастеров казалась безупречной. Те мелочи, что заставляли морщится моего внутреннего перфекциониста уже исправлены мной. Теперь заказ — абсолютный идеал.

Протерев оправу замшей до зеркального блеска, я щелкнул замком футляра.

Я был готов. Готов нанести свой маленький укол раздутому тщеславию Французской империи.

Через пятнадцать минут колеса жалобно скрипели, принимая на себя удары знаменитой петербургской распутицы, пока экипаж продирался сквозь серую хмарь города. За забрызганным грязью стеклом проплывали укутанные фигуры извозчиков и угрюмые фасады, напоминающие декорации к пьесе о вселенской тоске. На моих коленях покоился увесистый футляр.

Рядом, оккупировав добрую половину дивана, развалился граф Толстой. Навязавшись в попутчики вместо Вани, он, скрестив мощные руки на груди, всем своим видом излучал токсичное недовольство, словно мы ехали на эшафот.

— Паскудство, — пророкотал он, нарушая тишину. — Ехать на поклон к лягушатнику… После Тильзита это сродни визиту в дом к шулеру, который вчера пустил тебя по миру. Стыд, да и только.

Гвардейская гордость графа, уязвленная вынужденным миром с Бонапартом, кровоточила при каждом напоминании о французах.

— А кто сказал, что мы едем кланяться, Федор Иванович? — я аккуратно подбросил наживку, наблюдая за реакцией спутника. — Возможно, ситуация уже поменялась?

Толстой резко повернул голову, смерив меня недоуменным взглядом.

— О чем ты, Григорий? Корсиканское чудовище держит за глотку всю Европу, а мы вынуждены улыбаться и делать вид, что нам это нравится.