— За тот самый ров вас и наградили Георгием, — заметил я, углядев награду на мундире.

По лицу офицера скользнуло раздражение.

— За ров, за сапы, за общее усердие. Штабные писари обожают сливать эту грязь в один красивый абзац.

— А в реальности?

Помедлив, он пожал здоровым плечом.

— В реальности требовалось выяснить точную глубину. Гнать солдат вслепую на убой никому не улыбалось. Пришлось идти.

Пожалуй, впервые за долгое время мне встретился человек, не нуждающийся в искусственном раздувании амбиций. Такому достаточно указать цель. Дальше останется только наблюдать, как он потащит ее на себе.

Уловив мое затянувшееся молчание, Фигнер усмехнулся:

— Наградные листы всегда выглядят опрятнее, чем то, что происходит на самом деле на войне. На деле там грязь и изматывающее ожидание. А еще тотальная скука. Упоминать скуку в реляциях почему-то считается дурным тоном.

— Скука, видимо, портит героический антураж.

— Тем не менее львиная доля храбрости зиждется именно на умении переносить эту скуку, сохраняя ясность рассудка.

С каждой новой верстой крепла уверенность в том, что упустить такого человека я просто не имею права.

Откровенное презрение к дешевой воинской славе сквозило в каждом слове Фигнера. Офицера занимала механическая, рабочая изнанка процесса.

Рассказ о Рущуке был интересным. В сапах восприятие времени меняется. Оно измеряется интервалами между залпами, успешными сменами караула или роковыми ошибками.

— Осадная служба, — произнес офицер, глядя в темноту за стеклом, — мгновенно вышибает дурь. С высоты строевого смотра война предстает масштабным полотном: маневры, корпуса, фланги, громкие имена. Стоит оказаться в траншее…

Он слегка повернул голову.

— Первое время после ранения мечтаешь о покое. Зато потом начинает дико бесить факт, что процесс идет мимо тебя. Для пригодного к делу человека это болезненно.

Настоящая ценность специалиста делает вынужденное бездействие невыносимым, превращает собственное увечье в помеху.

— Выходит, отсиживаться в лазарете вам претит, Александр Самойлович?

— Любой нормальный офицер тяготится бездельем, — пожал он плечами. — Разница в том, что одни покорно ждут выздоровления, тогда как другие активно ищут возможность вернуться в строй.

Дальше разговор перекинулся на общие вопросы кампании. Столичной публике турецкая война представлялась далекой рутиной — бесконечными схождениями и расхождениями армий на южных рубежах. Реальность состояла из повальных болезней и гнетущей осадной тоски.

По мере разговора, Фигнер раскрывался все шире. Блестящее образование Фигнера производило сильное впечатление. Офицер виртуозно жонглировал французскими поговорками, мимоходом поправлял цитаты немецких генералов и с легкой усмешкой отмечал превосходство итальянских ругательств при оценке отвратительного армейского снабжения. Подобная порода людей всегда вызывала у меня искреннее восхищение. Свой недюжинный интеллект они используют как инструмент.