Подцепив эту нить, я вбросил:

— Турок вы, полагаю, недолюбливаете.

Оценивающе скользнув по мне взглядом, он отозвался:

— Любить противника гибельно. Уважать — полезно.

— Значит, уважаете?

— Они метко стреляют и крепко обороняются. Заслуживают уважения, — ответил он. — Пренебрежение к неприятелю обходится слишком дорого.

Я перевел тему:

— А французы? Тоже входят в категорию неприятелей?

Медленно поправив перчатку на правой руке, Фигнер произнес:

— Пока рановато.

— Даже с учетом Тильзита?

— Как раз из-за него. Тягостный союз остается союзом, а чужая армия превращается в противника с первым пущенным ядром. До той поры дипломатическая грызня в счет не идут.

Разговор наконец-то унесся в нужную мне сторону.

— Дипломатично.

— И прагматично, — улыбнулся он.

— Мне кажется французы не рассчитывают на мир с нами.

Легкая усмешка тронула губы Фигнера.

— Считаете, что возможен разрыв с Парижем?

Я пожал плечами:

— Мы читаем один и тот же договор с разных концов. Для Франции союз означает право диктовать условия. Для России — паузу на перевязку ран.

Офицер кивнул:

— Взаимное раздражение очевидно. Континентальная блокада берет торговлю за горло, купцы изворачиваются, дворы регулярно обмениваются обидами. Тем не менее, сильных взаимных претензий для военной кампании не хватает.

— Войны начинались и за меньшее, — заметил я.

Сцепив пальцы на сумке, Фигнер откинулся назад.

— Для приказа о наступлении требуется понимание того, что выгода перевесит все мыслимые угрозы. А риск здесь велик. Пространства необъятные, дороги гиблые, снабжение не выдержит этого. Это вам не уютная европейская прогулка. Вторгаться в наши пределы чревато.

— И корсиканец, по-вашему, лишен мыслей о войне?

Чуть склонив голову, собеседник ответил:

— Бонапарт слишком привык к триумфам. Любая невыполнимая задача кажется ему таковой до первого выдвижения армии.

— В точку, — подтвердил я. — Исчерпав дипломатический арсенал, он пускает в ход штыки. А вокруг любого трона всегда вьется стайка стервятников, готовых обосновать полезность любой бойни.

— Сущая правда. Жарче всего призывают к крови те, кто планирует отсидеться в тылу.

Подброшенная на ухабе повозка скрипнула, за стеклом потянулись редкие бревенчатые срубы. Здравомыслие Фигнера вызывало невольное уважение, он трезво оценивал расклады. Эта же рассудительность и создавала проблему. Обладая стопроцентным знанием о грядущем через год вторжении, я натыкался на логику человека, для которого война пока оставалась всего лишь одним из вероятных сценариев.

— Ваша позиция любопытна, — прервал я затянувшуюся паузу. — Симпатий к франкам вы явно не питаете, однако в категорию врагов записывать их отказываетесь.