— Вы заблуждаетесь, Алексей Кириллович, полагая, что люди Бонапарта еще не тут, — с пугающей убежденностью произнес тогда Сперанский, постучав пальцами по депешам. — Авангард корсиканца расквартирован в Петербурге. Они обедают в наших гостиных, учат наших детей, причесывают наших жен и продают нам бриллианты.
В тот вечер Сперанский раскрыл ему подлинную картину того, как глубоко парижский кабинет запустил свои корни в столичное общество. Посол Арман де Коленкур изо всех сил пытался сохранить мир между двумя империями, но за его спиной, в тени посольства, действовали совсем иные люди. Тайные эмиссары французского министра полиции Савари плели свою паутину.
Только в декабре люди Сперанского сумели негласно перехватить почту французского курьера, направлявшегося в Варшаву. То, что открылось в перлюстрированных письмах, повергло в шок даже императора Александра. Парижские соглядатаи описывали и численность русских полков на западной границе, и детально докладывали о настроениях при дворе. Они знали в точности, кто из великих князей ропщет на Тильзитский договор, каковы истинные долги знатнейших семейств, и с кем ведет тайные беседы вдовствующая государыня Мария Федоровна, люто ненавидящая Наполеона.
Вскрылась целая сеть тайных корреспондентов, опирающаяся на французскую диаспору. Сперанский тогда с горечью заметил, что у каждого знатного русского семейства есть гувернер, компаньонка или метрдотель родом из Франции, и многие из них почитают своим патриотическим долгом отправлять отчеты в Тюильри. Особую же ярость у французов вызвало обнародование нового таможенного тарифа в последний день минувшего года. Указ, ударивший по ввозу предметов роскоши из Франции, заставил торговцев и ювелиров взвыть от негодования. И именно в этой среде недовольных французские шпионы черпали самую верную информацию и находили самых исполнительных помощников.
Мог ли этот юсуповский дворецкий оказаться одним из винтиков в автоматоне Бонапарта? Несомненно. Человек его положения имел идеальный доступ к разговорам знати, к графикам выездов, к бумагам хозяина. А мастер Дюваль, чье французское сердце наверняка обливалось кровью не только от успехов русского ювелира-выскочки, но и от новых пошлин на лионский шелк и парижские украшения? Вполне возможно, что личная месть и поручение из посольства сплелись воедино. Устранение набиравшего силу русского дельца, имеющего вхожесть в высшие сферы, могло быть выгодно тем тайным силам, что готовили империю к потрясению, стремясь ослабить ее изнутри, посеять хаос и лишить двор надежных людей.