Взрослые, начинавшие осмотр с прохладного светского любопытства, стремительно втягивались в процесс. Приближались вплотную. Подолгу задерживались у игрушек. Их взгляды утратили отстраненность сторонних наблюдателей, сменившись хозяйской придирчивостью людей, интегрирующих новую вещь в собственную жизнь.

Опираясь на трость, я наслаждался неприличной ясностью ума. Сегодня все сработало без малейших скидок на удачу. Пожалованное баронство. Успешный контакт с Фигнером. Даже появилась концепция заказа Жозефины. Теперь еще и это дерево, благополучно перекочевавшее из статуса моего личного замысла в семейную реликвию Романовых.

Нарушая мои размышления, рядом возник неприметный человек неопределенного возраста, он держался с пугающим спокойствием. Обычно подобным образом выглядят высокооплачиваемые курьеры. Отвесив поклон, он протянул сложенную записку.

— Григорию Пантелеевичу, — произнес посланец.

Голос звучал словно выскобленный от человеческих эмоций.

Приняв послание, я машинально мазнул взглядом по бумаге в поисках сургуча. Печать отсутствовала, только аккуратный сгиб на дорогой и плотной бумаге.

Посыльный сделал шаг назад.

Содержимое записки поражало краткостью. Пробежав глазами строчки, я споткнулся о главное: имя отправителя являлось для меня белым пятном.

Перечитав текст повторно, я попытался выжать хоть какой-то смысл. Некий господин — совершенно неизвестная мне фамилия — настоятельно требовал уделить ему несколько минут для обсуждения дела.

Я вскинул глаза на курьера.

— Смысл послания?

— В мои обязанности входит доставка, — отчеканил он. — Господин ожидает вашего визита в соседней анфиладе.

Взгляд снова скользнул по подписи. Вакуум. Никаких ассоциаций с лицом, давней историей или еще что-то. Абсолютная пустота.

Появившийся рядом Толстой внимательно посмотрел на меня и записку.

— В чем дело? — вполголоса поинтересовался граф.

Вместо ответа я молча протянул бумагу. В первую секунду чтения мускулы на его лице оставались неподвижны. Зато во вторую включился режим максимальной собранности.

— Алексей Кириллович, — не оборачиваясь, бросил Толстой.

Подошел Воронцов. Изучив записку, он едва заметно свел брови к переносице.

— Фамилия вам знакома? — спросил я.

— Нет, — отозвался он, глянув на Толстого.

— Аналогично, — добавил граф.

В этот момент уровень внутренней тревоги достиг критической отметки.

Мы находились на самой границе залы, у перехода в боковые покои. Приглушенные звуки оркестра сливались с гулом голосов.

Здравый смысл категорически запрещал совать нос в эпицентр назревающего скандала посреди императорского приема. Идеальная локация для грязной игры: наличие свидетелей при отсутствии прямого царского контроля.