— Недопустительным поведением.

— Слишком размыто, — хмыкнул Воронцов.

— Нам достаточно.

— Зато нам — отнюдь, — отрезал Толстой. — Здесь светская гостиная, господа, извольте соблюдать приличия. Требуете удовлетворения — называйте повод.

Юноша дернулся, вздернул подбородок и встрял в разговор:

— Оправдываться перед посторонними я не намерен.

Голос оказался звонким, ломающийся тенорок. Таким бы стишки читать, клясться в вечной любви да клянчить ассигнации у маменьки. Вызовы на дуэль в подобном исполнении звучат паршиво.

— Посторонние, — с видимым удовольствием протянул Толстой. — Вон оно что.

Изучая мальчишку, я отметил, что злость у него неподдельная, да и страх тоже. Убойное сочетание. Загнанные в такой угол идиоты обычно творят самую лютую дичь.

— Сударь, — миролюбиво начал я. — Признаюсь, мы даже не представлены. Тем более загадкой остается мой надуманный вред вашей чести. Сделайте милость, просветите.

Мальчишка уставился на меня.

— Просветить? Вас?

— Именно меня. Замечательно работает в ситуациях, когда один приходит с претензией, у второго же в голове чистый лист.

Секундант едва заметно дернулся, но юношу уже понесло.

— Разумеется, чистый лист! — выпалил он. — У людей вашей породы память всегда короткая. Влезть наверх, перепачкать все кругом, после чего хлопать невинными глазами.

Вот так, значит? Даже изображавший мебель посыльный перестал дышать. Медленно повернув голову ко мне, Толстой перевел тяжелый взгляд на мальчишку. Воронцов застыл хмуро поглядывая на юношу.

Я тихо спросил:

— Повторите.

Бледность на лице молодого человека возникла скорее от скорости собственного падения. Так бывает, когда язык уже ляпнул лишнее, внутри все обрывается, тормоза отказали.

— Вы меня слышали. Можно пожаловать титул, сударь. Подать руку. Усадить за один стол с высшим обществом. Породу это не исправит, выскочка останется выскочкой, сколько гербов на него ни навесь.

Федор Михайлович обреченно прикрыл веки.

Толстой шумно выдохнул через нос.

— Ну что ж. Предмет конфликта обозначен.

Я задумался, ведь это странно как-то. Возраст, когда от оскорбления темнеет в глазах, давно миновал. Пока сопляк мялся и путался в формулировках, дело еще имело шансы уйти в песок, превратиться в шутку или недоразумение. После ярлыка «выскочка» при свидетелях мосты сгорели.

— Исчерпывающе, — кивнул я.

Юноша нервно сглотнул, безуспешно пытаясь сохранить жесткость в голосе.

— В таком случае, — проговорил он, судорожно цепляясь за явно заученный текст, — я требую удовлетворения.

— Ваше право.

Он часто заморгал. Ждал спора, попытки съехать на тормозах, уговоров. Ошибся.