Юнец балансировал на грани срыва.

— Ваши наставления мне без надобности!

— Предпочитаете инструкции тех, кто велел решить вопрос до утра? — припечатал я.

Попадание в десятку. Лицо мальчишки пошло трупными пятнами — верный признак зашкаливающего стресса, когда кровь отливает кусками, обнажая внутренний раздрай.

Толстой выразительно покосился в мою сторону. Воронцов превратился в сжатую пружину. Мы оценивали обстановку одинаково, отчего градус мерзости происходящего только рос. Юнец добровольно нырнул в выгребную яму и с упоением вывалялся в ней.

— Сегодня или завтра — мне без разницы, — ронял я слова с ледяным спокойствием. — Суть в другом. Откуда такой панический страх перед лишней ночью на раздумья?

— Плевать я хотел на страх!

— Откуда тогда спешка?

Сработало. Мальчишка открыл рот и растерянно захлопнул. Внутри, помимо ненависти, зашевелились остатки здравого смысла.

Его секундант затараторил с пулеметной скоростью:

— Господин барон, позиции обозначены. Вызов принят. Дальнейшие препирательства унизительны для обеих сторон.

Доля истины в этом присутствовала. Тянуть резину бессмысленно. Формальности соблюдены, оскорбление при свидетелях нанесено.

Когда-то, в моей прежней жизни, меня уже пытались утопить аккуратно оформленной мерзостью. Я потом еще долго вспоминал комиссию, гладкие лица и свою статью, внезапно объявленную сплошным плагиатом. Красиво было сделано и с размахом, ведь каждая моя строчка, как назло, оказалась «чужой». Я тогда попросил вбить в их систему пару самых обычных, ходовых фраз из текста — и они тоже всплыли как заимствование. Тут и дураку стало ясно, что дело в том, что меня решили прикончить по форме. Но не вышло. А те двое, что старались особенно рьяно, потом в сгинули криминальных разборках. Не моей рукой, Боже упаси, их жизнь сама догнала. Я тут ни при чем, просто гниль редко долго держится на плаву.

В этой гостиной смердело аналогичным образом. Отбросив сказки про поруганную честь и горячую обиду, мы имели дело с банальной заказухой.

— Сами-то осознаете суть происходящего? — прищурился я.

Вскинутый полный ненависти взгляд говорил сам за себя. Мальчишка владел лишь половиной картины, самой взрывоопасной ее частью.

— Вполне.

— Вранье.

Воронцов перехватил мое предплечье. Внешне — эдакий невинный, почти домашний жест, внутри же читался приказ: без резких движений, я беру управление на себя.

— В таком случае, — произнес граф, — я принимаю обязанности секунданта господина барона.

Федор Михайлович отвесил поклон.

— Это ваше право.

— И теперь мы наконец обсудим саму процедуру, — припечатал Воронцов, — оставив истерики за скобками.