Мальчишка рыпнулся было с репликой, благо Толстой лениво вскинул ладонь.

— Придержите коней. Дайте взрослым разобраться в устроенном вами бардаке.

Лицо юнца пошло пятнами. Злость в нем бурлила настоящая, живая. Впрочем, масштаб постановки явно давил на плечи. Стоит, бедолага, словно в дедовском мундире: воротник жмет, рукава висят, скинуть же гордость не позволяет. Возник даже крошечный укол жалости. Ровно в тех гомеопатических дозах, в каких вообще допустимо сочувствовать субъекту, только что прилюдно назвавшему тебя выскочкой.

Воронцов тем временем переключился на Федора Михайловича:

— Поскольку вызов принят, вопрос факта сатисфакции решен. Остается форма исполнения. Здесь открывается простор для вполне законных маневров.

Законник слегка подобрался.

— Внимательно слушаю.

— Барон только что пожалован, — продолжил Воронцов. — Возраст его очевиден. Род занятий известен. При условии, что нападающей стороне важна именно защита чести, исполнение волен принять на себя другой человек.

Юноша вскинулся резко, почти судорожно:

— Нет!

Слишком быстро и слишком громко.

Толстой искренне усмехнулся.

— Позвольте секундантам разыграть эту партию. Комбинация начинает мне чертовски нравиться.

Не сводя глаз с Федора Михайловича, Воронцов добил:

— Граф Толстой известен своей родословной, положением в обществе и твердой рукой. Идеальная замена для истинного джентльмена, ищущего справедливости.

Воцарилась тишина.

Мальчишка Толстого до одури боялся.

Заказчику требовался гарантированный результат, поэтому мишенью назначили удобного ремесленника, презираемого за происхождение и совершенно безопасного на линии огня.

Толстой сделал полшага вперед.

— Ну что, сударь? — спросил он почти ласково. — Я, пожалуй, с удовольствием избавлю барона от утренней прогулки. Раз уж дело исключительно в задетом самолюбии, какая разница, кто именно встанет к барьеру?

Юноша сделался пепельно-серым. Напомнило сцену, когда глупый щенок кидается на матерого волкодава.

Федор Михайлович заговорил скороговоркой, спасая подопечного от окончательного позора:

— Простите, граф, вызов адресован лично господину барону. Честь моего доверителя затронута им, следовательно, принципиальное значение имеет именно личность ответчика, исключая любые подмены.

— До чего же трогательно, — процедил Толстой. — Такая пылкое желание о фигуре противника. Смахивает на банальную ревность.

Федор Михайлович нахмурился, пытаясь сохранить хорошую мину при отвратительной игре:

— Господа, убедительно прошу держаться в рамках.

— Мы их не покидали, — парировал Толстой. — Выпадаете вы с вашим карманным дуэлянтом. Парнишка в силу зелености, вы — из расчета.