Грубый эскиз сменился чистовиком. Третий вариант уже учитывал поведение металла под резцом, блики эмали и коварство света, способного сожрать половину рельефа без правильных теней.

Наблюдавший за процессом Прошка явно начал улавливать суть.

— Колдовство получается, — завороженно пробормотал он.

— Ошибаешься. Обычная оптическая иллюзия. В магию верят лентяи.

— Значит, прямо смотреть не надо?

— Именно. Исключительно золото, узор и путаница. Смысл придется понять правильным ракурсом.

Выдав эту тираду, я осекся.

Идеальное попадание. Заказ требовал создания вещи с характером, отказывающейся выдавать секрет с первой секунды. Она потребует времени, внимания и чертовского терпения. Французская публика обожает моментальный эффект, изящный смысл на поверхности. Здесь же глубина должна раскрываться постепенно.

Отбросив ручку, я зашагал вокруг стола, ритмично постукивая саламандрой по половицам.

С одного края — Жозефина. Память, чувственность, женская половина заказа.

С другого — Наполеон. Титаническая Фигура, подмявшая под себя весь ее мир.

Этим двоим суждено существовать в золоте только поочередно. Один образ неминуемо вытесняет другой, собираясь из его разрушенных линий. Вся суть их изломанной истории пряталась в этой оптической игре, пусть сама заказчица и прочтет ее по-своему.

— Мастер, — тихонько позвал ученик. — Зачем такие сложности? Можно ведь расположить две миниатюры рядышком.

— Смертная тоска.

Пацан смущенно потоптался, однако любопытство пересилило:

— Почему тоска-то?

Глядя на него, ответ я формулировал скорее для самого себя:

— Разместить портреты рядом — удел примитивной решений. Нам требуется загадка без готовых ответов на блюдечке. Иллюзия полного понимания, сменяющаяся новым откровением при легком повороте.

Засопев, Прошка вряд ли по-настоящему понял, зато серьезно кивнул:

— Прямо как с живыми людьми.

Я криво усмехнулся:

— В точку. Как с людьми.

Дальше дело пошло бодрее. Я принялся клеить грани макета в объеме. Первые попытки закономерно отправились в мусорную корзину. Овал лица Жозефины бессовестно плыл, профиль корсиканца выпирал невпопад, анфас выглядел откровенным уродством. Пришлось переделывать заново. И еще раз.

На пятом варианте геометрия наконец-то сошлась.

Сместив конструкцию под лампу, я легонько довернул основание.

Фронтально — мерцающий хаос полос.

Смещение влево рождало из ряби мягкий женский лоб, скулу и губы. По крайней мере так я представлял себе Жозефину. Нужно будет раздобыть ее портрет. Да и С Бонапартом надо бы тоже повозиться.

Поворот вправо стирал прежние черты, обнажая тяжелую челюсть и упрямый подбородок императора.