— И каковы успехи?

— Нашли одну гадость. Обычную.

Я выжидающе посмотрел на него.

Сделав глоток чая, собеседник равнодушно ответил:

— Лакеи по-тихому сливали остатки вина из господских бокалов в общую посудину, чтобы потом допить.

Я вздохнул. Он крутил чашку в пальцах.

— Вот именно. Из-за этого поди теперь разбери, где что плескалось. Тем не менее, мышьяк в истории всплыл.

Наличие мышьяка Воронцов подтвердил. А вот о втором яде он не проронил ни звука. След второй дряни либо не нашли, либо намеренно придержали язык за зубами. Оба варианта оптимизма не внушали.

Так мы и существовали. Днем — работа. Вечером — пара оброненных фраз. По капле, минуя прямые вопросы и чиновничью важность, постепенно складывалась общая картина.

Элен держали под строгой охраной, почти никого к ней не пуская. Наружу шла удобная версия про внезапную слабость. С Коленкуром дела обстояли еще интереснее.

В очередной вечер Воронцов немного задержался. Лицо его оставалось как всегда безэмоциональным, однако резкий жест, с которым он стянул перчатки и бросил шляпу на кресло, выдавал напряжение. Опираясь на трость, я приготовился слушать.

— У французов суета, — бросил он, едва Варвара Павловна вышла распорядиться насчет ужина.

— Какого рода?

— Дорожная. Людей гоняют, пакуют сундуки, явно начал собираться.

— Коленкур уезжает?

— Похоже на то.

Я задумался, Алексей Кириллович ведь посвящает меня в информацию, которую я не должен знать. Не думаю, что он все это говорит только из дружеских чувств.

— Внезапно потянуло домой?

— А ты бы на его месте не захотел?

Усмехнувшись, я парировал:

— Лично я на его месте вообще в это не лез бы.

— Легко рассуждать, сидя у своей печки. Люди его положения редко могут позволить себе простые решения.

Тут он был прав. Впрочем, мысль о дорожных сборах посла не давала мне покоя. Воронцов это отлично видел.

— Не спеши делать выводы, — посоветовал он. — Собираются иногда из-за сущих пустяков. Хотя пустяки у дипломатов, сам понимаешь, весьма специфические.

— А сам-то что думаешь?

Чуть пожав плечом, он ответил:

— Думаю, человек его ума превосходно чует ветер. А он сейчас меняется.

Больше он не сказал ничего. Да больше и не требовалось.

Уже на выходе, пока Варвара Павловна куталась в шубку, Воронцов вдруг задержался. Его взгляд неуловимо изменился.

— Григорий Пантелеевич, — негромко окликнул он.

— Слушаю.

— Имей в виду…

Я напрягся.

— То, что случилось, давно не частная история. Поэтому любая неосторожная болтовня сейчас может обойтись слишком дорого.

Слова прозвучали с искренней дружеской тревогой. Я это расценил как четкий намек, сам того не желая, я одной ногой наступил на политику.