— Саперов держать наготове? — бросил от порога Дюрок.

— Ждать в коридоре.

Наполеон остался один на один с раскрытым малахитовым бутоном.

Он не верил, что в «Улье» мог быть заряд, это было бы глупо, ведь невозможно было подгадать когда император мог находиться рядом с драгоценностью.

Без свиты звуки марширующей армии навалились с двойной силой. Скрип колес, лошадиный храп, далекий рокот барабана, хриплые команды сержантов у переправы. Громадный механизм войны вращался за тканевой стеной шатра, пока на столе дорабатывал свой цикл крошечный механизм.

Из темного отверстия плавно выехал золотой стержень, увенчанный прямоугольной пластиной. Едва слышный звук развернул ее лицевой стороной. Металл покрывали убористые строки французского текста.

Император сделал несколько шагов назад.

Внутри запросто мог прятаться яд, запах жженого воска прекрасно маскировал его.

Подойдя к окну, Наполеон с силой втянул речной воздух. Затем вернулся к столу, сдернул с подноса льняную салфетку и туго обмотал ею правую кисть, еще одной салфеткой он обмотал половину лица, чтобы не вдохнуть возможный яд. Выхватив из ножен кинжал, он осторожно поддел острием край золотой таблички. Ожидая искры или едкий дым, он был удивлен их отсутствия. Золото звякнуло о клинок.

Зажимы поддались легко. Выщелкнув пластину из направляющих, Наполеон перехватил ее защищенной рукой. Слиток оказался тяжелым. Вырезанные в металле буквы были щедро залиты черной эмалью, позволяя легко читать текст даже в штабном полумраке.

Сжав золотую табличку, император подошел к свету.

Первая строка состояла всего из двух слов:

«Наполеон Бонапарт».

Император нахмурился. Ни «сир», ни «брат мой», ни титулов. Просто констатация, как в судебном протоколе. Кто-то обращался к нему панибратски, он не привык к тому, что властелин Европы для кого-то был двумя словами.

Следующая строка занимала почти всю ширину пластины:

«Сегодня, перейдя Неман, ты совершил величайшую ошибку своей жизни».

Император вскинул глаза к окну. За пыльными стеклами, кавалерия гнала лошадей к воде. Он перешел эту границу буквально только что! А механизм совершил свой цикл ровно в полдень первого дня вторжения.

Во рту явственно проступил металлический привкус крови, отголосок вчерашнего падения. Прокусив губу изнутри, Наполеон заставил себя читать дальше:

«Ты можешь войти в Москву или Санкт-Петербург. Можешь овладеть городом, объявить себя победителем. Но Россия не признает поражения, а твоя армия не переживет победы».

Москва? За все утро он ни разу о ней даже не вспомнил. Его план ограничивался Вильно, Минском, максимум — Смоленском. Цель кампании — принудить Александра к миру, а не маршировать вглубь азиатских степей. Ни одному маршалу он не называл Москву целью похода. Упоминание же Петербурга, где сидел двор, только подчеркивало бессмысленность взятия любой из столиц.