Вскоре из лесу вынырнул Пахомов в сопровождении пары стрелков с передовой позиции. Снайпер был неразговорчив. Свалив винтовки на попону, он перепроверил баллоны, ремни, чехлы, запасные прокладки и оптику наблюдателя. Приняв от напарника пневматику, Пахомов расчехлил ее, любовно огладил ложе, дернул крепления.
Роли распределились, теперь балом правил Пахомов. Он отправил стрелков на позиции. Сам остался дежурить у «Авроры». Логично: меньше суеты у дороги, да и оружие под рукой.
До самого полудня курьеры таскали разрозненные куски информации. У батарейной дороги плотность жандармов возросла втрое. У проселка снова появились свежие кони. Какой-то лазаретный фургон отогнали подальше от остальных. От Давыдова пришла весть, казачий налет в самом разгаре, вражеские разъезды подняты по тревоге, один курьер ушел к батареям, второй — к мосту. Позже фигнеровский человек донес, что французы в панике перебрасывают подкрепления, а на дальнем дворе носильщики с ранеными закупорили проезд обозам.
Ближе к вечеру у машины нарисовался фигнеровский связной. Пришел пешком, лошадь бросил где-то у канавы и сразу направился к Пахомову.
— Важная птица у батарейной дороги, — выдохнул он. — Лицо сверили через оптику. Сходится с пластиной. Свита по высшему разряду: жандармы расчистили тракт, сменные лошади стоят особняком, в авангарде два адъютанта, лазаретная повозка при них.
О как. По всем косвенным признакам это Удино.
Пахомов буркнул:
— Выдвигаемся.
Стрелки подхватили зачехленные стволы. Иван бесшумно отодвинул маскировочную еловую лапу у борта «Авроры» и проверил подножку.
Я остался сидеть, взвешивая на ладони серебряный профиль Удино. В тусклом свете чернели линии носа, лба, генеральского воротника и орденской ленты. Пахомов с командой уже растворились между елями.
Стукнув пальцем по пластине, я пробормотал себе под нос:
— Надеюсь, я ничего не напутал со своим послезнанием.
Глава 15
Еловые лапы сомкнулись за Пахомовым. У «Авроры» словно стало легче дышать, хотя ушло-то всего ничего людей.
Я взвесилна ладони серебряную пластину. Вчерашний разнос Толстого загнал меня в угол: сиди, наблюдай, под руку не лезь. И Ванькино сопение за спиной только подтверждало приказ.
От штаба вынырнул казак. Прямо с седла бросил:
— К Федору Иванычу просят.
Спрятав профиль, я отошел от дерева.
У карты теперь творилось черт знает что. Суета, грязь, отрывистые команды. Мимо амбара Беверлея волокли окровавленных людей. Сам Беверлей с закатанными рукавами грудью стоял в дверях, отпихивая зевак. И офицеры отступали.
— Потом, господа! Дайте пройти!