Давыдов мрачно махнул головой, соглашаясь.
Фигнер повернулся к Толстому:
— О новом чине Саламандры лагерь узнает. Нужно знать тех, кто станет спрашивать о точной формулировке в приказе.
— Приглядим, — отрезал Федор Иванович. — Но охоту не устраивать, паранойи в строю не хватало.
Толстой перешел в режим полевого командира, раздавая короткие директивы.
Давыдов козырнул и первым покинул палатку, Фигнер задержался у выхода, окинув меня внимательным взглядом.
— Мне крайне не нравится все это.
— Мне тоже.
— Вот и отлично. Будете бдительнее.
Он исчез во мраке.
Толстой пару секунд бессмысленно перекладывал пряжки на сундуке.
— Фигнер может перегибать палку, — негромко произнес граф. — Корпусные чины и без помощников задали бы те же вопросы. — Он вздохнул. — Отбивайся, Григорий Пантелеич.
— Постараюсь.
Граф вышел, оставив меня одного.
Скоро Наполеон форсирует Неман. Придется носить этот мундир так, словно в нем родился.
Эх, Толя, вот же влип. Ничего, прорвемся. А идея зато какая — идеище!
Глава 2
Выбравшись утром из палатки, я встал на пороге, опираясь на трость. Непривычная плотность одежды сковывала движения. Толстой стоял рядом косясь на мою физиономию.
— Ну что, Григорий Пантелеевич, пойдем смотреть твою вотчину?
Глаза Федора Ивановича откровенно смеялись, хотя голос оставался совершенно серьезным. Сшили мундир на совесть, ремень лег плотно, а сапоги начистили до блеска. Беда заключалась в том, что все это висело на мне как сбруя. В рабочем фартуке или в моей повседневной одежде было куда девать руки, а сейчас они безвольно болтались вдоль швов, и даже трость с саламандрой на набалдашнике не спасала от неловкости.
Двинулись вдоль стоянки. Встречные по привычке пялились на Толстого — начальник Отряда шагает, дело ясное. Рядом с ним семенит какой-то новый служивый. Вот именно «какой-то». Восхитительное утро.
«Авроры» загнали под навесы, выстроив так, чтобы любую можно было выдернуть на дорогу, щели кое-где забросали ветками и горбылем. У колес валялись сухие плахи. Чуть в стороне мастеровые развернули походную слесарку, казаки вбили коновязь. Красоты ноль, работа кипит.
Стоянка выглядела чужой, взгляд автоматически цеплялся за каждую мелочь: косо висящий чехол, дурно поставленную лошадь, брошенный у дороги ящик. Но под мерные доклады суетящихся людей, это разросшееся хозяйство обрело масштаб. Мой уютный двор при машинах превратился в своеобразный ювелирный механизм.
Возле первого навеса Степан яростно дергал крепление чехла. Раньше он бы сходу заорал, что кто-то опять засунул ремень мимо петли. Выпрямившись при виде начальства, парень отчеканил: