— Пусть ложатся у навесов. Только мешки убрать с прохода.

Писарь заскрипел пером. На столе царила канцелярская благодать. Из-за перегородки вынырнул Фрол. Физиономия у него была такая, словно мы залезли к нему в сундук с исподним.

— Федор Иванович, по людям полный порядок. Винцо под замком. Двоих шустрых отвадил. Один заливал, будто сам лекарь прописал. Лекарь потом открестился.

— Хорошо отвадил?

— С почтением, как полагается.

— Значит, плохо.

Фрол перевел взгляд на меня. Морщины на его лбу собрались в гармошку.

— Григорий Пантелеевич… Матерь Божья. А я-то гадаю, что за хлыща Федор Иванович притащил.

— И ты туда же.

— Вы в этом… чужой.

— Да тот же. Разве что чешусь больше.

— Стерпится, — хмыкнул Толстой. — Или научишься страдать.

Губы Фрола растянулись в улыбке. Повеселившись, он моментально переключился обратно на хозяйство:

— Аптечные ящики перетащили к задней двери. Выводить машину станем — грузить ближе. Ремни запер.

Толстой наслаждался происходящим. Его радовало поведение людей в новой обстановке. Да, они путали склад с мастерской, бросали баулы под ноги, задавали дурацкие вопросы, зато усвоили что у каждого болта есть хозяин. И у этого хозяина имеется место для ночлега, где его можно поднять пинком.

Выбрались обратно к навесам, солнце припекало. Кто-то волок доски, у котлов делили кашу, писарь гонял казака из-за фамилии, а тот огрызался, требуя жратву.

Остановившись у края навеса, Толстой окинул взглядом лагерь.

— Ну, как тебе хозяйство со стороны?

— Разрослось.

— Пока ты бегал в фартуке, в тебе видели мастера. Теперь видят власть, одни прикусят язык, другие полезут выслуживаться, ну а третьи обмочатся от страха. Привыкай.

Я посмотрел на спрятанные «Авроры», на толпу у сарая. Смех и грех. Свои узнавали меня по въедливому взгляду да по дурацкой трости. Вся эта мишура сбивала с толку, однако обеспечивала главное — законное право стоять рядом с начальником Отряда.

Миновав деревянный сарай, мы с Толстым свернули к дальнему краю стоянки, в вотчину стрелков Пахомова. Да, есть у нас стрелок, который очень хорош — Пахомов. Не глаз, а алмаз у человека.

Обустроились они без затей, насыпали за кольями земляной вал, вкопали мишенные щиты, а сбоку бросили пару досок под оружейную принадлежность. На одной из мишеней чей-то бойкий кусок угля наградил нарисованного француза таким шнобелем, что в реальной жизни бедолага добровольно сдался бы в плен, сгорая от стыда за внешний вид.

Сам Пахомов, жилистый, короткобородый мужик о чем-то толковал с двумя ветеранами. Еще в Архангельском этот спокойный человек покорил тем, что бил из пневматики спокойно и без суеты. «Штука хорошая, — выдал он тогда после стрельб. — Требует науки, кулаком тут не возьмешь». С того дня я проникся к нему искренним уважением.