Пахомов побагровел.

— Дык привыкли мы! Вы ж всегда… А тут — ремни… Я и смекнул: штабной пожаловал.

— Слава Богу, хоть в караул меня не определил.

— В караул вас никак нельзя, — огрызнулся Пахомов, приходя в себя. — Вы ж первым делом полезете замки проверять. Так смена до второго пришествия не сменится.

Окружающие снова прыснули. Толстой победно подмигнул мне. Рядом с командиром, во мне видели деталь армейского мира.

Смешки утихли, стоило Пахомову вернуться к делу:

— Так что решаем со стрельбой, Григорий Пантелеевич? Стариков освежить надо, молодняк обкатать. С пустыми руками в пекло лезть неохота.

Я окинул взглядом щиты, земляной вал, слоняющихся без дела мастеровых, чьи уши сейчас превратились в локаторы. Армейский лагерь — идеальный рассадник слухов. Один шепнет, второй приврет, третий продаст. Французская агентура не носит на груди бейджиков «Шпион», они трутся у костров, угощают вином болтунов и скупают байки про секретное оружие за кружку сивухи.

Мы вдоволь надырявили мишеней в Архангельском и на питерском полигоне. Там можно было мазать, материться, перебирать клапаны и палить заново. Вот только в приграничной полосе, любой выстрел из пневматики превратится в цирковое представление с непредсказуемым финалом.

— Пальбы не будет, — решил я.

Пахомов помрачнел.

— Ни сегодня, ни завтра. Пока лично не скомандую.

— Ветераны сноровку растеряют.

— Их сноровка нужна для дела. Устраивать балаган на потеху всему лагерю мы не станем. Новичков прогонишь вхолостую. Пусть тренируют хват, учатся работать с ружьем, передавать ствол старшему. Старики проделают то же самое, для мышечной памяти.

— А как же пуля?

— Пуля достанется французу.

Стрелку отчаянно хотелось настоящей работы, почувствовать тяжесть приклада. Мастер без инструмента тупеет.

Толстой веско добавил:

— Рано нам это чудо показывать. Пахомов, гоняй людей всухую.

Стрелок перевел тоскливый взгляд на меня:

— Народ ворчать зачнет.

— Вали все на Саламандру, — хмыкнул я. — Поверят сходу. Я сегодня, как выяснилось, выгляжу свирепо.

— Рожа у вас сегодня штабная, — буркнул Пахомов и тут же прикусил язык. — То есть, виноват, офицерская.

Молодец какой, за «штабную» извиняется, а не за «рожу». Я мысленно усмехнулся.

— Тем более. Скажешь: приехал злобный хлыщ из Петербурга и велел беречь воздух.

Пахомов расплылся в улыбке:

— Уж теперь-то я вас запомнил. И по баритону, и по тому, что радость стрелка обломали.

Толстой сдержал смешок, отвернувшись в сторону.

Вокруг нас уже незаметно сгустилась толпа сочувствующих. Один старательно перематывал веревку, второй сосредоточенно ковырял землю сапогом — классическая картина «мы тут просто мимо проходили». Толстой быстро сориентировался.