Заметив начальство, он сдернул шапку и без раскачки перешел к делу:

— Федор Иванович, дозвольте по стрелкам доложить?

— Докладывай.

Я топтался рядом, напустив на себя максимально свирепый служивый вид. Мазнув по моему мундиру равнодушным взглядом, стрелок вернул все внимание Толстому. Логика читалась прямо на его лбу: притащился с командиром какой-то хлыщ, ну и леший с ним, не нашего ума дело.

— Ветеранов в строю дюжина, — начал загибать пальцы Пахомов. — Двое с дороги кашляют, лекарь усадил их в холодок. Новичков прислали семерых. Караул у ящиков бдит.

— Жалобы?

— Просьба имеется. Давненько не палили. Старики сноровку теряют, а молодые и вовсе цыплята без памяти. Я бы после обеда устроил малую пальбу. Да только сперва надобно барона Саламандру сыскать. Григорий Пантелеевич один ведает, сколько зарядов тратить, кого первым ставить. И третье ружье он строжайше запретил без себя лапать.

Лицо Толстого окаменело, словно на смотре перед государем, в глазах плясали черти. Федор Иванович раскусил ситуацию на секунду раньше меня.

— Дело государственной важности, — с нажимом произнес Толстой. — Без Григория Пантелеевича никак нельзя-с.

— Так я мигом к его палатке метнусь! — обрадовался Пахомов. — Пока он к машинам не усвистал.

— Ага, иди.

Получив разрешение, стрелок развернулся на каблуках и бодро зашагал прочь. Во мне схлестнулись два противоречивых желания: рявкнуть ему в спину или позволить Толстому досмотреть этот спектакль. Федор Иванович, разумеется, жаждал продолжения банкета. Он наблюдал, как Пахомов чеканит шаг мимо коновязи.

Встречный казак с охапкой сена шарахнулся в сторону, а затем обернулся, расплываясь в ехидной ухмылке. До него, видимо, уже дошло, кого именно побежал искать наш бравый стрелок.

Выдержав театральную паузу, Толстой крикнул:

— Пахомов!

Тот резко развернулся.

— Чего изволите, Федор Иванович?

— Куда собрался-то?

— Дык, к Саламандре же.

— А ты назад обернись.

Пахомов растерялся, его взгляд заметался между Толстым и мной. В голове у мужика явно коротило, глаза о бастовали против армейского вида столичного ювелира.

— Вот он, — Толстой ткнул в меня пальцем. — Изволит пребывать при параде.

Многострадальная шапка во второй раз покинула голову Пахомова, теперь уже от глубокого шока.

— Григорий Пантелеевич?

— Во плоти, — вздохнул я, недовольно посматривая на графа, устроившего этот цирк.

— Виноват-с.

Зрители у коновязи дружно заржали. Проходивший мимо мастеровой поперхнулся и уронил доску. Толстой уже не сдерживался, хохоча в голос.

— Видишь, — отсмеявшись, выдал он. — Мундир работает как надо, твой же человек ищет тебя у твоей же палатки.