— Федор Иванович, у первой машины чехол подтянули, к выезду готова. По второй велел обождать до Григория Пантелеевича.

Толстой покосился на меня:

— Разумно. И где же, по-твоему, Григорий Пантелеевич?

Степан затравленно стрельнул глазами в сторону моей палатки.

— Должно быть, у себя. С утра не видал еще.

— А рядом со мной кто?

Парень всмотрелся, его взгляд медленно полз от моего лица к военной форме и обратно. Две половины разорванной реальности со скрипом сходились воедино.

— Батюшки… Григорий Пантелеевич?

— Он, он, — вздохнул я.

Казаки у коновязи сдержанно прыснули в кулаки. Степа смутился настолько искренне, что захотелось похлопать его по плечу.

— Простите Христа ради. Я вас не узнал.

Толстой хмыкнул, пряча улыбку в воротник:

— Видишь? Люди не узнаю тебя, хватит ювелиром быть, пора и армии послужить.

Я сдержался от закатывания глаз.

Пошли дальше. У коновязи орудовал Иван. Провел мозолистой ладонью по шее гнедой, ощупал бабки, коротко ткнул пальцем в подкову. Казак понятливо кивнул и потащил животину к кузнецам. Заметив меня, Иван едва заметно дернул бровью. В этом микроскопическом жесте уместилось и удивление, и оценка покроя и сочувствие человеку, обреченному потеть в парадной сбруе. За то, что он меня сходу узнал я мысленно пожал ему руку.

— Одобрил? — тихо поинтересовался Толстой.

— Да кто ж Ваню знает.

Мимо, таща тяжеленный ящик, проковыляли двое мастеровых. Шарахнувшись от Толстого, они опасливо стрельнули в мою сторону глазами, и через пяток шагов один сипло выдохнул:

— Это кого принесло при начальнике?

— Из штаба, видать. Смотри в землю, целее будем, — буркнул второй.

Толстой, естественно, все слышал. Пройдя чуть вперед, он бросил вполголоса:

— Вот тебе и штабные привилегии.

— Пойти, что ли, рявкнуть на них для острастки?

Я хмыкнул:

— Оставь людей в покое.

В засаленной рубахе я становился своим в доску. Мундир воздвиг стену. Слова цедили сквозь зубы, в то время как испуганные взгляды выдавали с потрохами то, что раньше скрывалось.

Деревянное строение наши обжили споро. Одну половину отдали под спальни, во второй свалили инструмент, запасные части, аптеку и журналы. Вытянувшийся у входа часовой нервно перевел взгляд с Толстого на меня. Бедолагу явно терзали сомнения: тянуть ли руку к козырьку по второму кругу.

Толстой махнул рукой, отгораживаясь от официоза, солдат шумно выдохнул.

Внутри тянуло смолой и дымом. На нарах кто-то спал, натянув шинель на самую макушку. У мутного окна солдат сосредоточенно штопал рукав, пока двое новоприбывших ругались с писарем.

— Федор Иванович, — подхватился писарь. — Прибывших приняли, четверо мастеровых просятся поближе к навесам, чтоб, значит, сподручнее к машинам бегать.