Генерал ткнул кулибинской авторучкой в карту.
— Усилить разъезды на полоцком тракте
Фигнер козырнул и отошел в тень. Офицеры снова затянули нудную песню про баварцев и переправы. Витгенштейн одержал тактическую победу, остановив наступление на столицу, но мне было плевать. За амбарной дверью прямо сейчас умирал Великий человек.
Толстой подошел ко мне. На сапогах корка глины, губы потрескались.
— Мы все сделали, Григорий Пантелеич.
— Да.
— Давыдов был там, и машина была, да и Беверлей успел.
Он положил руку мне на плечо.
— Утром узнаем, хватило ли этого.
Через час на Отряд сидел возле костерка. Настроение было не ахти, в кружках что-то горячительное. Чувствовалось опустошение, эдакий адреналиновый отходняк.
Беверлей вышел в полночь, рукава рубахи насквозь мокрые, волосы слиплись, от одежды разит спиртом. Шотландец подошел к ведру и остервенело тер руки. Приняв у лекаря чистую тряпку, повернулся к нам.
— Две смены сиделок и чистое белье. Кто сунется к генералу без моего ведома — пеняйте на себя.
— Живой? — тихо спросил я.
— Пока да.
Толстой подошел вплотную.
— Как он?
— Ампутировал обе ноги выше колена. Кровопотеря. Впереди лихорадка. Если переживет ночь и не начнется гниение — вытянем.
Шотландец присел на бревно и с благодарностью принял кружку местного пойла.
Нас пустили внутрь амбара ровно на минуту. Кульнев лежал на белом полотне, укрытый по грудь. Дыхание поверхностное и рваное. Окровавленные ордена и эполеты сиротливо валялись в углу, завернутые в гусарский платок. Беверлей выждав минуту вытолкал нас взашей.
У «Авроры» за водительским креслом спал Иван. Я сел на пассажирское кресло, сумев не разбудить богатыря.
Если Кульнев переживет эту ночь…
Я не хотел думать о плохом. Он должен выжить. Нет ног? Исправим. Кулибинские шарниры, ремни, пружины, кожа. Чертежи протезов уже крутились в голове. Это было лучше, чем стоять столбом у дверей и слушать сдавленные стоны.
У костров казаки материли строптивых коней.
Надеюсь, история дала трещину.
Глава 13
После Клястиц люди на стоянке Отряда работали молча и зло. У амбарной избы, где Беверлей держал Кульнева, казаки меняли ведра, Иван с мастерами разбирал задний борт санитарной «Авроры». У каждого нашлось дело, а я стоял у телеги и ловил себя на том, что только мешаю.
Я давно знал за собой эту беду, пока руки пусты, мозги съедают себя. Раньше я спасался ремеслом. Заказчик приносил камень с трещиной и требовал невозможного, бухгалтерия показывала дыру, мастер уходил в запой перед важной сдачей, а я садился за стол, брал штихель и выводил линию. Рука делает точное движение, дыхание становится ровнее, лишние мысли уходят.