Я достал из походного ящика кожаный пенал. Варвара весной смеялась над ним, говорила, что я и на пожар приду с лупой и надфилем. В пенале лежали два штихеля, маленькие тисочки, щетка, надфили, кусок воска, сажа, серебряные пластинки и лупа в складной оправе.

Рядом были завернуты снятые с Кульнева знаки, их принесли из амбара. Один офицер принес их мне, потому что у застежки погнулась лапка. Люди всегда цепляются за такие мелочи, когда все в руках у Бога. Я развернул платок, взял знак, подправил лапку щипцами, пригладил край на малой наковаленке и проверил застежку ногтем. Теперь знак снова можно было приколоть к мундиру.

Я завернул знак обратно и вынул тонкую серебряную пластину. На обороте я еще раньше нацарапал три буквы: «Н. Ш. У.» Никола Шарль Удино. Имя в русском лагере произносили по-разному, а в лицо никто толком его и не знал. Гравированные листы с французскими маршалами я собирал давно. Часть привозили из Петербурга, часть доставали через Варшаву. В Архангельском много таких изображений — Юсупов в свое время по моему списку собрал огромную коллекцию, чтобы «штаб» знал врага в лицо. Для многих это выглядело так, будто мастер собирал лица знаменитых людей ради медальонов и памятных миниатюр.

У Наполеона были пушки, полки и золото. Самое опасное у него сидело в людях, которых он умел выбирать. Он умел подбирать кадры. Маршал, начальник штаба, быстрый адъютант, толковый артиллерист, крепкий командир дивизии — все они превращали приказ императора в движение тысяч людей.

Пневматические винтовки я начинал делать именно из-за этих кадров. Отряд тоже рождался не для парадов и княжеских разговоров о чуде Саламандры, нужен был инструмент для точного удара по тем, кто управляет войной. После шинели с Кульневым я намеренно все это повторял себе, чтобы напомнить мозгам что происходит.

Я закрепил пластину в тисочках, подложил под нее кусок кожи и развернул маленький гравированный лист. Копировать портрет мне не надо, ведь стрелку нужна память на несколько главных черт: линия носа, тяжелый лоб, посадка головы, край мундира, орденская лента, две-три насечки у воротника. Я вел штихель короткими проходами, снимал серебро тонкой стружкой, втирал сажу в прорезанные линии и протирал поверхность мягкой кожей. При слабом свете черный рез помогал сразу отделить глаз, нос и край воротника.

Когда я правил орденскую ленту подошел Толстой. Он остановился у ящика и сперва посмотрел на платок со знаками Кульнева.

— Застежку сделали?

— Да. Передай Давыдову. Пусть хранит.

— А это что за работа?