Я вынул пластину из тисочков и протянул Толстому. Он положил ее в кожаный футляр.

— Завтра покажем стрелкам, — сказал он.

Я убрал штихель в пенал. На подушечке большого пальца осталась черная сажа, такая же полоса темнела под ногтем. Я потер ее кожей, добился только того, что пятно стало шире. Глупая ассоциация возникла — будто руки пачкаются в крови.

К утру Толстой велел мою телегу поставить ближе к штабной избе. Мастера подложили под колесо чурбак, я снял с походного ящика крышку и устроил на ней рабочее место. На кожу положил карту, рядом разложил две мягкие отожженные пластинки, промасленную бумагу, лупу, штихель, надфили, кусок воска, сажу в маленькой коробочке и тонкие полоски кожи для футляров.

У амбарной избы Беверлей уже поднял на ноги половину стоянки. Через Давыдова он передал Толстому требование: людей к Кульневу не пускать. Я услышал это и подумал, что доктору сейчас легче командовать генералом без сознания, чем здоровыми офицерами.

Толстой собрал малый круг у моего ящика. Фигнер пришел с записной книжкой и сразу встал так, чтобы видеть двор. Давыдов и Пахомов стояли возле Лукьяна, который держался рядом с Антипкой. Тот с утра смотрел на всех косо. Иван пришел последним, вытер руки ветошью и отодвинул свечу от края карты.

— Итак, — сказал Толстой. — Григорий Пантелеевич создает образы, которых нужно устранить. Приказ отдаю я. Пока готовим место. Выстрел только по подтвержденной цели.

Он положил серебряный профиль в середину карты, рядом с дорогами к Полоцку. Я поблагодарил и начал инструктаж.

— Это Удино. Портреты взяты с французских гравюр. Фигнеру понадобится пластина, Пахомову — оттиск и второй вид, с поворотом лица. Сделаю прямо здесь.

Фигнер взял пластину за край и поднес к свече. Потом прикрыл пальцем мундир, оставил голову и воротник.

У меня возникла мысль улучшить изображение. Я взял промасленную бумагу, приложил ее к серебру и тупой иглой прошел по главным линиям. На обратную сторону втер сажу с воском, перевернул бумагу на вторую пластину и провел костяной гладилкой. На серебре остался темный след. Я закрепил пластину в тисочках и несколькими короткими резами дал нос, лоб, воротник, край ленты. Настоящего чернения в поле не сделать, здесь хватало сажи в риске: провести кожей по поверхности, и темное остается только там, где штихель взял металл.

Я углубил линию. Серебро шло мягко, штихель не рвал край. Эту малость я любил в ремесле, если заранее хорошо отжег металл, полевая работа спорилась.

Толстой повернулся к Фигнеру.

— Александр Самойлович, ваша задача — обнаружить признаки старшего начальства, маршал должен объехать округу и лично все осмотреть, он это дело любит.