Фигнер повернулся ко мне.

— Надо торопиться, пан мастер. Пока Федор Иванович не вернулся и не устроил нам обоим веселую жизнь.

Наша телега наконец вползла на стоянку. Фигнер спрыгнул на ходу и сразу направился к моему рабочему месту. Сгрузив с телеги ремесленный ящик, я обернулся и наткнулся на Толстого, стоявшего у штабной карты. Рядом маячили Пахомов, писарь и тот самый казак, которому я утром сдал серебряные пластины.

Федор Иванович смотрел на меня.

— Вернулись, — констатировал Фигнер. — Хозяйственный двор прощупали. Все целы.

Толстой выплюнул из себя ответ:

— Александр Самойлович, ваш доклад я выслушаю чуть позже. Сперва — Григорий Пантелеевич.

Я придвинул ящик ближе. Ой, что сейчас будет…

— Слушаю.

— Я приказал оставаться здесь.

— Так точно.

— Вы же отправились к французам.

— Да.

Голос Толстого упал до опасного полушепота.

— Григорий Пантелеевич, наверное надо тебя посадить под замок.

— Вину признаю, но вылазка дала результаты.

Фигнер принял удар на себя.

— Я взял его в качестве подмастерья. Он чинил французам вещи. После этого любые вопросы к нам отпали сами собой.

Толстой перевел взгляд на Фигнера.

Он выругался и подозвал к карте. Скинув заношенную бродяжью одежу, я наконец-то извлек свою трость. Это немного успокоило нервы. Рабочий сундучок я пристроил рядом с кожаным чехлом, где хранились наши оттиски.

Фигнер начал раскладывать диспозицию по хозяйственному двору: расположение лекарских фургонов, отдельный навес для свежих лошадей, жандармские посты у проселка. Я вклинивался, добавляя детали.

— Футляр был из штабных, — пояснил я. — Дорогая кожа, тончайший шов, на клапане следы сургуча от качественной личной печати. Писарь передал его прямо в руки адъютанту, минуя обозных.

— Что по лошадям? — бросил Толстой.

— Стояли особняком, — ответил Фигнер. — Двое жандармов в оцеплении. Пропускали только с предписаниями или в сопровождении офицеров.

— И конюхи «вылизывали» их, — добавил я. — Сбруя подогнана идеально. Ради простых лазаретных телег так не убиваются.

Когда Фигнер дошел до контуженого солдата, опознавшего его у поста, Толстой снова перевел взгляд на меня.

— Как выкрутились?

— Александр Самойлович убедил охрану, что солдат тронулся умом в плену. Сержант решил, что мы просто жадные торгаши.

— Повезло, — процедил Толстой.

— Еще бы, — хмыкнул Фигнер. — Резня на посту подняла бы на уши весь гарнизон.

Толстой присел к карте и прикрыл глаза. Фигнер продолжил.

— У батарейной дороги нарисовался баварский генерал Деруа. Обращались с ним соответственно рангу. Он осматривал проезд к батареям и переправу через ручей.