— Меня интересуют люди.

— А мне интересны следы, выдающие этих людей. У старших чинов вещи другие. Зачастую тоньше, индивидуальнее. Печать штабного разительно отличается от обозной. Футляр для секретных депеш чинят иначе, чем ящик с галетами. Рядовых раненых везут скопом, ради важной птицы держат отдельную повозку и свежих лошадей. Вы смотрите на лица, а я на металл.

Фигнер задумался. Из амбара выскочил лекарь с ведром красноватой воды, сунул его казаку и погнал того к колодцу. Я упорно гипнотизировал взглядом медную застежку. За дощатой стеной лежал человек, ради которого стоило рискнуть головой.

— Толстой с меня шкуру спустит, — бросил Фигнер.

Возражать тут было глупо. А чего спорить-то? Он прав, Федор Иванович спросит и с него, и с меня.

— У нас пара часов до его возвращения, — продолжил партизан.

— Выходит, на решаться на вылазку сейчас…

Он воровато огляделся. Мог бы взять любого мастерового вместо меня, но уж он-то знал, что мой ювелирный глаз мог заметить то, что проморгают иные.

— Условия такие: в штабной двор ни ногой. Возле часовых не крутиться. Пока я их забалтываю, вы ковыряетесь в железках, ноете о цене или вообще помалкиваете. По моему знаку бросаете весь хлам и идете к телеге. Возражения не принимаются.

— Что за знак?

— Услышите «пан мастер с лидской дороги» — работаете дальше, значит все в порядке — это если возникнет опасная ситуация. Скажу «виленская цена» — сворачиваетесь и уходите к возчику. Хоть бы перед вами стоял сам маршал Удино с оторванной пуговицей.

— Принято.

— Оружие выложить. Оставляете только инструмент. Пластины Удино, бирки Отряда, оттиски — все вытряхиваете из ящика.

— Уже.

Откинув крышку большого походного ящика, я рассовал серебряные бирки, бумажные копии и пластины Удино по кожаным мешкам, сдав все это казаку Толстого под роспись писаря. В рабочий сундучок полетели два надфиля, штихель без моей фирменной тайной метки, щипцы, малые тиски, тонкая проволока, вощеная нить, иглы, обрезки кожи, часовое стекло, медный лом и старая цепочка с треснувшей крышкой от брегета. Для массовки докинул три гнутых колечка и пару топорных застежек. Пусть французы видят, что парень работает руками.

Наблюдая за моими сборами, Фигнер уточнил:

— По-польски кумекаете?

— Нахватался от подрядчиков. На рынке сориентируюсь. Ругаться точно смогу, но не рассчитывайте на хорошую игру в этом деле, пара фраз и ругань — мой предел.

— Отборный мат там сейчас полезнее, сойдет.

Он раздобыл заношенный кафтан, жилет и шапку, типичный прикид бродяги где-нибудь между Вильно и Полоцком. Я переоделся, мундир и чистую рубаху утрамбовал на дно мешка. Щедро втер в руки сало пополам с сажей, а затем тщательно вытер подушечки пальцев. Колесный мастер вечно сверкает грязными ладонями, а вот ювелир бережет пальцы.