Фигнер оценил маневр:

— Годится. Грязь под ногтями, подушечки чистые.

Внутри меня сидел матерый ювелир, но для посторонних я превратился в сопляка-подмастерье. Идеальное прикрытие. Такого проще шугануть, обматерить и выкинуть из головы. Свою трость я не прихватил, слишком заметная. Да и не нужна она мне, это больше антураж уже.

Обозная телега дожидалась нас неподалеку, человек Фигнера удивился, что так неожиданно все переиграли, видать только веером планировалась вылазка. Возчик Фигнера угрюмо пялился в землю, лениво перебирая поводья. На мой вопрос о цене овса он огрызнулся, без заминки. Отлично, мужик вжился в роль.

Заперев сундучок на примитивный крючок, мудреный замок привлек бы лишнее внимание, я зажал его между коленями поверх мешка с холстом и набросил сверху драную попону.

На выезде из лагеря казак окликнул нас, требуя пароль. Фигнер сообщил и рявкнул на него по-польски с искренней злобой, часовой сплюнул и отвернулся. Видимо это для того чтобы вжиться в роль — маленькие секреты большого человека.

Телега скрипнула, переваливаясь по сырой земле. Под попоной звякала старая цепочка о крышку часов. Назад я старался не смотреть. Казалось, что там Федор Иванович бежит с моей тростью и гневными криками. Паранойя, она такая, да.

К французским постам мы подкатили за полдень. Телега тащилась еле-еле, возчик берег мешки от тряски на колдобинах. Рядом Фигнер крыл отборным польским матом колеи, казаков, цены на овес, да и местных писарей. Я упер взгляд в борт. Молодой мастеровой при солидном подрядчике должен смотреть в пол, иначе его быстро запомнят. Адреналин зашкаливал. Но где-то инстинктивно я понимал, что все это правильно. Такое иногда бывает, когда думаешь, что вроде не самый разумный поступок, но в душе ощущение правильности.

У низкой изгороди нас тормознул патруль, Фигнер сунул бумаги под нос сержанту еще до того, как тот успел открыть рот.

— Полотно для лекарей, свечи, ремни, овес, колесное железо, — затараторил он на дикой смеси польского и французского. — Третий день везу, второй раз гоните с места на место! Раненые стонут, зато ваши крючкотворы из-за каждой печати пререкаются.

Вызванный сержантом обозный писарь, с неизменным гусиным пером за ухом, брезгливо окинул взглядом телегу, Фигнера, а затем уставился на меня. Ткнул пальцем в сундучок:

— Что у него?

— Мастеровой, — отмахнулся будущий партизан. — Часы, пряжки, застежки, крючки. Должен мне денег, вот и отрабатывает долг ремонтом.

Писарь швырнул мне часы с отломанной крышкой. О как. Нежиданно. Неплохой тест на профпригодность. Поддев металл, я оценил масштабы бедствия: выскочила ось. В ход пошли щипцы, надфиль и тонкая проволока. Выровняв петлю, я всадил самодельную ось и намертво поджал концы. Щелкнул закрытой крышкой и будто получил пропуск. Писарь мазнул пальцем по краю и тут же потерял ко мне интерес.