— Не люблю философию.

— Тогда объясню на пальцах. Я не стремлюсь к добру как таковому. Я не фея, которая решает чужие трудности взмахом волшебной палочки. Но я держусь того, что считаю правильным. Не всегда счастье отдельных кукол будет совпадать с моими целями.

Я вспомнил один тест.

— Вот как? А если ты увидишь вагон, который мчится по путям. Впереди развилка. К рельсам основной дороги привязаны пять человек, к рельсам второй — один. Ты можешь дёрнуть рычаг, и вагон перейдёт на другую дорогу. Как подсказывает поступить тебе чувство правильного?

— Не любишь философию, значит. Ну что ж… Если куклы не видят меня, я встану на рельсы перед вагоном и попытаюсь его остановить.

В тесте такого ответа не было. Я растерянно уставился на Алину, и она усмехнулась:

— Мы не люди. Не нужно мерить всё людскими мерками. Но и нам не чужда благотворительность. Главное — помнить, какова наша истинная задача. Балансировать между мирами сложно. Многие впадают в крайность и перестают считаться с жизнями кукол. Это неправильно, но объяснимо.

Сложно представить усталое смирение на лице шестнадцатилетнего подростка. Но Алина умудрилась в точности передать эмоцию.

— Некоторые идут дальше. Они отрицают свою суть. Ищут пути, чтобы изменить её — и находят. Хотя мы уничтожаем всех носителей запретного знания, зло неистребимо и проторяет пути к падшему сердцу. И тогда волшебница ломается. Впускает ихор, принимает демона как часть себя и становится ведьмой.

Она забрала у меня Байкал и сделала глоток. Видимо, монолог вызвал у неё горечь на языке. У меня она появилась, во всяком случае.

— Остерегайся этой дороги, а не налёта естественного цинизма. Цинизм никого не убил.

Мы посидели, каждый размышляя о своём. Я думал о том, как было бы здорово, если бы Алина оказалась обычной стервой с промытыми Концептом мозгами. Тогда дистанцироваться от неё было бы проще. Но в её речи промелькнуло что-то безнадёжно человечное. Может, отголосок давней тоски. Призрак убитого отчаяния. Она была опытной волшебницей, в отличие от меня. И у неё наверняка накопилось немало плохих воспоминаний.

Андрей говорил, что память — это и есть человек. Его личность. Стоило ли удивляться тому, какими становились девочки-волшебницы?

Между нами встала стена молчания. Официант принёс Алине ещё три коктейля, я взял новый стакан Байкала. Уговорив манговую жижу, девушка повеселела. По крайней мере, больше не выглядела так, будто перед ней развернулся апокалипсис.

Стряхнув оковы отчуждённости, я сказал:

— У меня к тебе просьба.

Волшебница прищурилась: