Глава 1 «Перекос»
«Максим» бил длинной ровной строчкой, и серое поле прижималось к земле.
Первое, на чём Хабаров поймал себя, — он смотрел на ленту. Не на поле, не на убитых, не на собственные чужие руки в чужих обшлагах — на холщовую полосу, что ползла в приёмник гнездо за гнездом. Она шла ровно. Взгляд держался за неё, как держатся в темноте за знакомый поручень: лента подавалась как надо, и пока она шла, всё прочее можно было не понимать.
А прочего он не понимал. Откуда здесь это выгоревшее поле, этот пар над кожухом, эта шинель не по плечу. Серые фигуры напротив вжимались в каждую складку и не поднимались — один пулемёт держал их там, мерно, без перебоя. Скольких таких машин не хватает по всему фронту, чтобы держать поле, как держит его сейчас эта одна, — это он почему-то знал твёрдо. А как сам очутился у щитка — нет.
Рота держала опушку вторые сутки, прикрывая отход. По жухлому полю к серой стороне темнели бугры — кто поднимался ещё засветло и не дошёл; их положила эта же лента, пока была цела. Винтовки берегли патрон, по сорок штук на человека, и подвоза не обещали — больше молчали. Говорил пулемёт. За всех, пока могла, говорила лента.
— Не части! — крикнул кто-то слева по канаве, сорванным голосом. — Короткими! Короткими, тебе говорю, воду выпаришь!
Стрелял коренастый унтер, навалившись на затыльник всем телом, вдавив большие пальцы в гашетку. Рядом, на коленях, второй номер тянул ему ленту из патронной коробки — мальчишка, конопатый, без фуражки, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами. Он тянул ленту ровно, заботливо, как тянут бечеву, чтоб не запуталась. Третий лежал чуть позади с винтовкой, лицом в бруствер.
Хабаров лежал в трёх шагах от щитка. То, что было с ним, страхом не было — страх он бы узнал. Это было пустое, гладкое место там, где у человека лежит последний час его жизни: вот он шёл, вот команда, вот залёг — а ничего этого не было. Был сразу пулемёт, пар, поле и чужая шинель на чужих плечах. Холодная половина головы отметила пробел спокойно, как отмечают зазор в детали, и отложила: потом. Сейчас работала машина, и на неё хватало всего.
Лента дёрнулась и встала.
Он понял это раньше, чем оборвался звук. Только что «максим» рвал воздух — и вдруг хлопнул вхолостую, коротко, как закрывшаяся дверь. Унтер ударил ладонью по крышке приёмника, рванул рукоятку, дослал, нажал. Тишина. Ещё раз дёрнул.
— Голубушка, ну, — выдохнул он. — Ну, родимая.
Поле этого ждало. Серые за полем ждали как раз этого. Они поднялись разом. Низко, грамотно, перебежками, по двое — пошли, пока пулемёт молчал.