— Отходи-им! — донеслось из глубины канавы. Голос офицера, злой, выпотрошенный. — По одному, не в рост! Пулемёт прикрывает! Сошников, держи их, пока вынесем раненых!

— Держу, вашбродь, — сказал унтер полю, не офицеру.

Значит, унтер был Сошников.

* * *

Отходили долго.

Сначала перебежками вдоль овражка, по двое, как до этого шли серые, — Хабаров заметил это и не нашёл в себе сил усмехнуться. Потом ложбиной, согнувшись, оскальзываясь на глине. Раненых несли на шинелях и на руках; один всё повторял «братцы, братцы», негромко, без надежды, что кто-то ответит, а ему и не отвечали — берегли дыхание. Над головой раз прошло, провизжало, легло где-то сзади, и земля ударила в спину тёплой волной. Никто не залёг. Все слишком устали бояться так, как боятся в первый месяц.

«Максим» снимали последним. Сошников отстрелял ленту до конца, выждал, выдернул замок, и они потащили станок вдвоём — Хабаров взялся за хобот, тело подпоручика само знало, куда сунуть руку, само поймало вес. Вес считался в нём сам собой, пока руки тащили: пуда четыре с лишком в полном сборе, с колёсным станком, водой в кожухе и щитком, — тяжело, слишком тяжело для того, что машина должна делать. Эту тяжесть таскают по грязи четверо, а сейчас одного из четверых не стало, и на ту же тяжесть их осталось трое.

На спуске к ручью колесо ушло в размытую колею по самую ступицу. Станок повело, из пароотвода кожуха плеснуло кипятком, и горячая вода ошпарила Хабарову запястье — он не отдёрнул руки, только перехватил крепче. Кожа занялась сразу, натянулась глянцевым жгущим пятном, но пальцы он не разжал: разожми один — поедет весь станок. Тащили молча, в три спины, упираясь сапогами в глину, и каждый рывок отдавался в плече тупой, тягучей болью.

Того же раненого пронесли мимо на шинели. Один из несших оступился на размокшей глине, шинель качнулась, и раненый коротко, по-собачьи взвыл и снова затих. Хабаров проводил их взглядом — и уже прикидывал, сколько таких сегодня по всей линии и хватит ли на станции мест в санитарном поезде. Холодная половина головы считала людей так же ровно, как считала вершки на ободе, и от этого ему на миг стало физически нехорошо — будто в исправный механизм попало что-то лишнее.

— Подсоби под колесо, вашбродь, — сипел Сошников. — Тут корень. Ага. Ага, пошла.

На каждой меже узкие колёса вязли, и станок приходилось почти нести. Сошников тянул не жалуясь, привычно — так тянут лошади, у которых давно перестали спрашивать, тяжело ли им. Хабаров шёл с ним в ногу и молчал. Слова прежнего подпоручика к нему пока не шли — шли только руки да числа. За руки он был спокоен: они знали и вес станка, и куда упереться на спуске. Всё прочее в нём молчало.