К опушке вышли в сумерках, в другую войну — обозную, усталую, пахнущую смолой, конским потом и пригоревшей кашей. Считали и здесь. Фельдфебель водил пальцем по головам, сбивался, начинал сызнова; губы у него шевелились без мысли, как тянулась лента у того мальчишки. У коновязи ездовой негромко, без злобы, жаловался, что цинков не подвезли и в этот раз. Кто-то делил сухари и обронил цену: за осьмушку махорки ломили теперь как за фунт по весне. Всё это Хабаров складывал не думая, в тот же холодный счёт, где уже лежали тридцать шагов, четыре пуда и сорок патронов на винтовку.

Ротный прошёл вдоль присевших людей, остановился над пулемётом.

— Цел? — спросил он Сошникова.

— Цел, вашбродь. Лента подвела.

— Лента, — повторил офицер так, будто это слово он за день слышал двадцатый раз и устал от него больше, чем от обстрела. Он скользнул взглядом по Хабарову, по его погонам, по чужому, незнакомому ему лицу подпоручика, и не нашёл что сказать, и не сказал ничего. Пошёл дальше считать живых.

Хабарову сунули в руки тёплый котелок — кто-то из своих, не глядя, по заведённому порядку, в каком на войне делятся последним. Он ел жадно, не разбирая вкуса; тело, чужое и молодое, хотело есть, спать, жить и не задавало вопросов, и за это он был ему благодарен. Вопросы задавала другая его половина. Пока руки держали котелок, она пересчитывала опушку: сколько дошло, сколько осталось у серой стороны без позы, на сколько суток ещё хватит этой роте, если завтра снова поле. Кругом грелись у огня дожившие до темноты и о завтрашнем поле не думали. Он думал. Перестать считать он не мог.

У костра вполголоса передавали слухи, один другого глуше: что Перемышль уже отдан, что немец жмёт на Львов, что отводят всю армию и будут отводить до старых границ, а то и за них. Никто не спорил и не верил до конца — просто называли города — как станции в пути, мимо которых везут неведомо куда. Хабаров слушал и складывал своё: фронт отступал ровно настолько, насколько отстали заводы — на столько снарядов, винтовок, патронов и лент, сколько не сделали в срок. Города у костра называли вслух, а эту дробь — нет; её под этим небом, кажется, не считал никто.

* * *

Сошников сел прямо на землю у колеса, между колен поставил пулемёт — как ставят между ног уснувшего ребёнка, — и стал перебирать ленту звено за звеном. Пальцы у него были толстые, в ссадинах, и двигались бережно.

Хабаров опустился рядом. В кармане шинели рука нашла складной измеритель — латунный, потёртый, с тугим шарниром; нашла сама, и это было странно: рука знала вещь, которой он сюда не клал. Он развёл губки, тронул холщовое гнездо ленты, прикинул, как сидит патрон. Лента была старая. Нити вытянулись, гнёзда «поехали», и то и дело патрон она держала чуть-чуть не так. Чуть-чуть. На волос.