Другая половина головы грелась этим тихо и коротко. Холодная уже искала в листке слабое место и не находила: сводка была казённая, безличная, шла через тот же округ, что правил на заводе всем, и добрая весть с фронта пришла к нему чужой рукой, как приходило тут всё.

— Сергей Петрович.

Сёмка стоял в дверях приёмки с лотком — конопатый, в саже по локоть, обожжённые у печи пальцы прятать давно бросил. Голос у него ещё срывался по-мальчишечьи.

— С третьей печи, закалка. Сорок штук, все под мерку. Считал дважды. — Он вынул из кармана часы, глянул и спрятал.

Хабаров пропустил через ладонь верхний ряд, приложил скобу к одной, к другой: калка легла ровно, зазор не ушёл.

— Худое, Сергей Петрович? — Сёмка косился на серый листок в его руке.

— Доброе. Наши под Двинском пристрелялись. — Он и сам не думал, что скажет. — По нашим панорамам. Из-за гребня не доставали — теперь достали.

Мальчишка посветлел, зашевелил губами — считал по обыкновению разом вслух и про себя.

— Значит, дошли наши стёкла. И бьют. — Он выговорил это так, будто сам стоял у той пушки. — Часы не врут, а стёкла и подавно.

— А нас там поминают? — Сёмка кивнул на листок. — Кто свёл. Вас, поди.

— Никого, — сказал Хабаров. — Сводка казённая, имён в ней не пишут.

Мальчишка пожал плечом.

— Ну и пусть. Мы-то знаем, чьи стёкла. — Он помолчал, будто складывал в уме. — Пущай там свои строчки считают, а мы своё сочтём.

— А коли бьют — ещё запросят, — прибавил он, загибая пальцы, отставив лоток. — Стало, и работы прибудет. Это ничего, Сергей Петрович, что руки жжёт. Это хорошо.

— Прибудет. — Хабаров вернул лоток. — Печь держи ровно, не гони. Ступай.

Сёмка ушёл к своей печи так же ходко, как пришёл.

Под сводкой в папке лежала вторая бумага из округа, иного веса. Хабарову предписывалось к полудню быть в заводоуправлении: речь шла о представлении наверх по случаю успешной постановки прицельного дела на заводе. Постановки. Слово было гладкое, канцелярское. Им одним накрывали все январские недели его работы, будто дело уже было устроено, сведено и приготовлено для отчёта. Сводка и лист округа говорили об одном и том же, были написаны в один день разными руками — и Хабаров уже знал, какая бумага окажется весомее.

* * *

До полудня он пошёл на склад — поглядеть, из чего сводить следующую сотню.

Стекла в казённом складе оставалось на самом дне. Хабаров сам поднял крышку последнего ящика, разгрёб солому: два ряда кусков и третий неполный. Он перебрал верхний ряд, поднимая кусок за куском к свету из оконца: явная свиль, пузырь, муть — в отброс. Чистого с виду набралось едва на смену; сколько из него мастер пропустит дальше, ещё вопрос. Ладонь легла на дно ящика. Сотни из этого было не свести. И другого ящика за ним в казне не стояло: Йена отрезана второй год, а то казённое стекло, что ещё сыскалось бы, шло в столицу, на морское ведомство, на приборы; до Тулы очередь не доходила и в мирные годы. Стену эту он ощупал ещё осенью и знал в ней каждый камень.