Возы стояли тут же, через двор, у весовой будки, под брюхановским навесом. С них сгружали за его замок довоенные заготовки и снятые с приборов элементы — то самое стекло, какого у казны не было. У Брюханова оно лежало возами, ящик на ящике; где брал, какими путями вёз, на какой чёрный день копил — про то знал он один.

Сам вышел из-под навеса — неспешно, вперевалку — и не удивился, будто с утра знал, кто к нему сегодня будет.

— Сергею Петровичу! — Голос пошёл впереди хозяина. — С праздником тебя, голубчик. Слыхал, наверх представляют, за прицельное дело. — Он знал это прежде Хабарова: знал, зачем округ пишет наверх, и радовался наперёд, как радуются своему. — И меня, грешного, там помянули — стекло-то чьё. Заслужили оба. — Он повёл рукой на возы. — А у меня вон его, свежий привоз, кружным путём, за такие деньги, что и сказать грех. Да для победы ль жалеть.

Он повёл Хабарова вдоль возов, показывая товар лицом. Ящики были разномастные: на одних ещё проступали немецкие буквы, на других — старые складские номера; из щелей торчала солома, тянуло сухим холодом и чужой дорогой. Ящиков было десятка полтора, и ещё возы стояли гружёные, — против пустого казённого ящика, что он разгрёб час назад, тут лежало богатство.

— Да ты глянь, каково стёклышко. — Брюханов кивнул возчику, и тот подал Хабарову кусок из верхнего ящика. — Не смотри, что купец. Худого не держу.

Хабаров поднял стекло к серому небу, повернул в пальцах. На обёртке уцелел край старой немецкой бирки. Свили и пузырей не видно; переплёт сарая сквозь стекло стоял ровно, сколько ни поворачивай. Он завернул кусок обратно и положил поверх соломы отдельно — старик ещё должен был сказать своё. Явной дряни тут не было. В том и была вся горечь.

— На вид чистое, — признал он. И этого у Брюханова было не отнять.

— То-то! — Брюханов обрадовался, будто похвала была ему дороже платы, и прибавил проще, по-деловому: — Тебе ж работать, голубчик, а работать не из чего. У казны на донышке, я ведь знаю. А у меня — вози не хочу. Бери, сколь надо, я и считать не стану впритык. Бумагу округ подведёт, дело знакомое. Твоё — порядок поставить да принять, ты мастак.

Хабаров молчал. Пересчитывать было нечего: весь этот счёт он свёл ещё в январе, у платформенных весов, и счёт с тех пор лежал сведённый, как заклиненное перекрестие, — тронь, не сойдёт. Переменились только веса. Под Двинском сработало — значит, запросят ещё, и не десяток: одной батареей нужда не кончится. И обе перемены ложились в одну чашку, брюхановскую.

— Что казна даст, из того и сведу, — сказал Хабаров и куска больше не тронул.