— Занесу в приёмный журнал, чьей выверкой панорамы сведены к бою, по числам. Для порядка.

— Занесите, отчего ж, — Вельяминов не возразил, даже склонил голову с лёгкой приязнью. — Журнал — дело нужное, техническое. Он при заводе и останется. А наверх идёт представление. — Он повёл ладонью над ровными стопками, будто показывая, где что лежит и куда движется. — Всякой бумаге своё место, подпоручик. Ваша — при станке, наша — выше.

— Постановка станет без стекла, — сказал Хабаров. — Казённого нет. Есть подрядное, брюхановское. Сорвёт привоз — станет и постановка. А спросят с приёмщика.

— Оттого подряд и отмечен, — полковник был доволен, что подпоручик наконец понял верно. — Господин Брюханов поставит потребное, округ доглядит, всё по форме. А вам останется дело знакомое, техническое. Тем и хорошо.

Вот и сомкнулось. Округ держал запись, оборот — стекло, а приёмщику оставалось знакомое, техническое: руки без бумаги и без сырья. Обе половины головы впервые не спорили: вывод вышел короткий.

«Дело должно держаться не на одном лице».

Не на лице. Хабаров услышал в этих словах больше, чем полковник, быть может, вложил, — а может, ровно столько. Дело поставлено, а значит, лицо можно сменить. Упрямый приёмщик, что держит своё «нет» да считает чужие недовесы, тут уже не то что не нужен — помеха ровной форме. Вот теперь слух про перевод и нашёл, чего ему недоставало: не лицо, не число — основание. Оно лежало на столе, приятной бумагой про успех.

Оставался Питер. Осенью генерал с Литейного поднял его расчёт до казённого дела; ему Хабаров и писал — коротко, по существу. Письмо ушло и молчало. Далёкая подпись весила там, где до неё доставали, а до этого натопленного заводоуправления не доставала; здесь весил близкий росчерк. И всё же ввечеру он сядет и напишет снова: бросить писать значило согласиться, что счёт закрыт.

— Осенние бумаги ваши, — Вельяминов свёл представление к прочим бумагам, — покуда наверху не разобраны. Начёт, дознание о мете. Пока висят, оно, знаете, и к переводу располагает. Дело-то теперь и без вас пойдёт. — Сказал буднично, ровняя стопку. Грозить он не думал; он излагал порядок вещей.

Начёт в три тысячи с лишком ему не покрыть и в год; дознание о праве носить личную мету висело с осени. Порознь — досада и петля на бумаге. А сейчас они легли встык с приятным представлением про успех, и все листы на этом столе потянули в одну сторону: прочь его отсюда, и чем дальше, тем лучше для порядка.

Полковник подровнял листы, вложил представление в папку с коленкоровыми тесёмками и стал завязывать — неспешно, двойным узлом, как затягивают то, что сделано и убрано с рук. За семьсот вёрст под Двинском выверенная ими панорама позволяла орудию за гребнем держать заданное направление и не сходила ни на волос. А здесь то же дело уже было сведено в представление, уложено в папку и готово уйти наверх без него. Второй оборот узла лёг ровно и затянулся.