Но скоро дыхание перестаёт помогать. Боль становится всепоглощающей. Она вытесняет мысли, воспоминания. Нет больше Азамата, нет позора, нет Мурата. Есть только адская, разрывающая таз на части сила. Я стону, кусаю губу, чтобы не закричать. Мне некому помочь. В доме только я и Мурат.

Через какое-то время, уже в полной темноте, слышу его тяжёлые, шаркающие шаги за дверью. Он останавливается.

– Светлана? Ты как? – голос мужа звучит тревожно.

Не успеваю ответить. Новая волна боли накатывает с такой силой, что я издаю сдавленный крик.

Дверь открывается. Он стоит на пороге. Огромная фигура заслоняет свет из коридора.

– Всё, едем в больницу, – Мурат решительно отвергает любые возражения. – Вызываю машину.

Я киваю, не в силах вымолвить и слова. Потом начинается суета. Он звонит кому-то, говорит сдавленно, затем помогает мне одеться. Его прикосновения неуклюжие, но осторожные. Он почти на руках относит меня к машине. Я вижу его лицо в свете фары – бледное, покрытое испариной. Ему явно хуже, чем мне, но он сосредоточен, собран.

Дорога в районную больницу – мука. Каждая кочка отзывается в теле новой вспышкой боли. Я кричу. Мне уже всё равно. Мурат молча сидит на переднем сиденье, сжимает ручку двери так, что белеют костяшки пальцев.

– Держись, Светлана, – слышу я его хриплый шёпот. – Скоро приедем. Держись ради ребёнка.

Ради ребёнка. Эти слова становятся моей мантрой. Повторяю их про себя снова и снова. Цепляясь за них, как утопающий за соломинку.

В больнице меня принимают по отработанной схеме. Дежурная акушерка, немолодая женщина с усталым лицом, бросает на меня короткий взгляд.

– Первые роды? Раздевайся, ложись на кушетку.

Меня почти сразу уводят в родильный зал. Взволнованного Мурата останавливают у дверей.

– Мужья не допускаются, – сухо говорит медсестра.

Вижу, как у него беспомощно опускаются руки. Он здесь чужой. Не имеет права быть со мной в самый страшный и самый важный момент.

Остаюсь с акушеркой. Боль достигает апогея. Это уже не волны, а сплошной океан агонии. Я кричу, плачу. Мне кажется, что я умираю. Акушерка ходит вокруг, проверяет что-то. Её движения выверенные. На лице нет эмоций.

– Кричи, если хочешь, – равнодушно бросает она. – Так легче. Но лучше тужься, когда скажу. Все женщины через это проходят.

Её равнодушие действует на меня отрезвляюще. Да, через это проходят все. И я пройду. Я должна.

– Ну вот, наконец-то, – говорит она через вечность страдания. – Вижу головку. Давай, мамочка, соберись с силами! Последний рывок!

Я собираю волю в кулак. Всю боль, всю ненависть, всю любовь. То, что во мне есть. Делаю нечеловеческое усилие. Мир сужается до яркой точки боли и единственной команды: «Тужься!»