— Это вы, профессор, — усмехнувшись, подтвердил я.

— Я думал это галлюцинация от препарата. Но нет… Это я. Точно я! Но таким я был в пятьдесят четвёртом, когда получил почетное звание профессора… Это фантастика, Родион Константинович!

— Вот именно поэтому Эдуард Николаевич и ушёл так поспешно, — я кивнул в сторону двери, за которой только что скрылся генерал. — Увидел вас — и сразу представил, что будет, если то же самое произойдёт с Леонидом Ильичом. Политбюро не поймёт, Андропов не простит, а западные аналитики начнут строить теории от подмены до «демонических ритуалов». Нам не нужна сенсация, Эраст Ипполитович! Нужна тихая и «мягкая» регенерация.

Профессор медленно опустил руку, и в его глазах вновь разгорелся тот самый исследовательский азарт, который я в нём так ценил.

— Смотрите, профессор, — я протянул Разуваеву листок с расчетами, — я тут кое-что прикинул…

— Та-а-ак… — задумчиво произнёс профессор, разбирая мои каракули. — Я вас, кажется, понимаю…. Значит, снижаем концентрацию лантаноидов, смещаем частотный диапазон, сокращаем время экспозиции до минимума… — он заговорил быстро, перебирая в уме одному известные ему параметры. — Но тогда эффективность неизбежно упадёт!

— Не упадёт, — качнул я головой. — Вместо разового мощного импульса мы переходим на микроциклы. Организм будет воспринимать их как естественную стимуляцию, синергия препарата и резонанса сработает мягче, но глубже. Эффект затронет в основном когнитивные функции и общее состояние. Но никаких видимых… Нет, они несомненно будут, но не как в вашем случае. Брежнев просто будет выглядеть свежее и бодрее — не более.

— Ну, что ж, — не стал спорить профессор, — давайте посмотрим повнимательнее.

Где-то через час тишину лаборатории нарушил сонный голос Лёвы. Он выбрался из бытовки, потирая глаза и зевая так, что, казалось, вот-вот вывихнет челюсть.

— Родь… Эраст Ипполитович… А чего вы не спите? Времени еще… — Он осёкся, увидев профессора. — А Эраст Ипполитович… вы… это точно вы?

Вслед за Дынниковым из бытовки выполз и Миша. Рыжие волосы торчали вихрами, очки сидели криво, но взгляд уже был цепким, профессиональным. Трофимов снял очки и протёр стёкла рукавом халата. Нацепив их обратно, он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусировать зрение, и тут же замер. Его челюсть буквально отвисла, а цепкий профессиональный взгляд сменился чистым, почти детским изумлением.

— Мать честная… — выдохнул Трофимов, медленно снимая очки и протирая их уже не столько по привычке, сколько чтобы убедиться, что они тут не при чём. — Лёва, ты тоже это видишь? Это наш Эраст Ипполитович?