Но моя просьба обернуться заставила его замереть на полушаге.

Несколько секунд он не двигался, словно раздумывая — подчиниться или просто выскочить за дверь и сделать вид, что не услышал. Потом всё-таки медленно, очень медленно повернул голову и глянул на меня через плечо. В его глазах плескалась такая концентрированная ненависть, что, казалось, воздух между нами должен был закипеть.

— Чего ещё? — процедил он сквозь зубы, и голос его звучал так, будто каждое слово приходилось выдавливать через мясорубку.

Я не торопился с ответом. Стоял и смотрел на него — внимательно, цепко, так, как привык смотреть на пациентов, когда пытаюсь увидеть то, что они сами о себе не знают или не хотят знать.

И вот, что я видел.

Худоба бросалась в глаза первой. Не та здоровая стройность, которая бывает у спортсменов или просто следящих за собой людей, а какая-то болезненная, изнуряющая истощённость. Щёки ввалились так, что скулы торчали острыми углами, ключицы выпирали из-под халата, словно хотели прорвать ткань. А запястья — я заметил это, когда он жестикулировал во время нашего разговора — были тонкими, почти детскими, с чётко проступающими венами и сухожилиями.

Потом я вспомнил яблоко. Он ведь постоянно их ест. Не бутерброды, не печенье, не шоколад — яблоки. Много яблок.

И ещё эта раздражительность. Не обычная злость человека, которого загнали в угол, а что-то патологическое, неконтролируемое. Переходы от ледяного спокойствия к истерике за считанные секунды, а потом обратно будто ничего и не было.

Но главное я заметил только сейчас, в тусклом свете реанимационной палаты, под этим углом. Склеры. Белки его глаз отдавали едва уловимой желтизной — такой лёгкой, что непрофессионал и не обратил бы внимания. Но я-то обратил.

— Двуногий, — голос Фырка раздался у меня в голове, — чего ты на него так уставился? Любуешься поверженным врагом? Или прикидываешь, куда спрятать труп?

— Не сейчас, Фырк. Мне нужно кое-что проверить.

— Денис, — сказал я спокойно, — подожди. Один вопрос, прежде чем уйдёшь. Совсем простой, не отнимет много времени.

Он развернулся полностью, скрестил руки на груди — классическая защитная поза, которую любой психолог прочитал бы как «не подходи, кусаюсь».

— Какой ещё вопрос? Мало тебе было? Хочешь ещё поиздеваться?

— Арифметический. Совсем детский, уровень начальной школы. Сколько будет сто минус семь?

Несколько секунд он просто смотрел на меня, и на его лице отразилась целая гамма эмоций: недоумение, подозрение, злость и что-то ещё, чему я не сразу нашёл название.

— Ты что, издеваешься? — его голос поднялся на полтона. — Решил окончательно меня унизить? Сначала этот цирк с диагнозом, теперь ещё и проверка на дебильность⁈