— Ты прав. Это паранойя. Я ищу врага там, где его нет.

— Продолжай смотреть. Если кто-то отравил капельницу, он должен быть на записи.

Я вернул внимание к экрану. Зиновьева дошла до автомата, взяла стаканчик кофе, постояла немного, глядя в окно, потом вернулась в ординаторскую. Ничего подозрительного.

Дальше.

Пять минут после её ухода. К двери палаты подошла новая фигура.

Высокий. Худой. Движения резкие, дёрганые, как у марионетки на верёвочках. Белый халат сидел на нём мешковато, будто был на размер больше.

Он повернулся к камере, доставая из кармана пропуск, и я увидел его лицо.

Денис Грач.

Конечно. Кто же ещё.

Он приложил пропуск к считывателю — аудитор, у него есть доступ куда угодно, барон Штальбер выдал ему эти полномочия — и вошёл в палату. Дверь закрылась за ним.

Время на экране: 14:47:23.

Я смотрел на цифры в углу, считая секунды. Одна минута. Полторы. Две…

14:59:15. Грач вышел.

Двенадцать минут внутри. Достаточно, чтобы подойти к капельнице, достать шприц и ввести яд в порт инфузионной системы. Более чем достаточно.

Он шёл по коридору — спокойный, деловитый, с видом человека, который только что сделал важную работу и доволен результатом. Ни тени нервозности, ни малейшего признака волнения.

Остановился у урны. Достал из кармана влажную салфетку — белую, гигиеническую — и тщательно вытер руки. Каждый палец, каждую складку, каждый ноготь. Аккуратно, методично, как хирург после операции.

Выбросил салфетку в урну.

И достал из другого кармана яблоко.

Своё фирменное яблоко. Зелёное, глянцевое, без единого пятнышка.

Откусил. Прожевал. На его лице появилось выражение удовлетворения — спокойное, почти блаженное. Человек, хорошо сделавший свою работу и заслуживший награду.

Я смотрел на жующее лицо Грача на экране, и что-то холодное и твёрдое кристаллизовалось у меня внутри.

— Сука, — голос Фырка был низким, почти рычащим, каким я его редко слышал. — Он пытался её убить, двуногий. Просто чтобы доказать, что ты облажался. Ему было плевать на эту девочку. Плевать на её руку, на её скрипку, на её жизнь. Она для него — просто инструмент. Способ до тебя добраться.

Болезнь Грача…

Это не оправдание. Это объяснение — но не оправдание.

Он пытался убить мою пациентку. Невинную женщину, которая просто хотела играть на скрипке.

— Сохрани эту запись, — мой голос звучал ровно, почти спокойно. Внутри бушевал шторм, но снаружи — штиль. — В нескольких копиях. На разных носителях. И никому не показывай без моего личного разрешения. Понял?

Степанчук кивнул, явно почувствовав, что происходит что-то серьёзное. Что-то, во что лучше не лезть.