— Понял, — Семён кивнул, и в его глазах я увидел что-то новое. Не просто уважение — понимание. Он начинал понимать, в каком мире мы живём. В мире, где кто-то может прийти в палату к беззащитной пациентке и отравить её капельницу.

Я повернулся к Зиновьевой.

Она стояла, прислонившись к стене, и её обычная надменность куда-то испарилась. Вместо неё было что-то другое — усталость после пережитого стресса, облегчение от того, что всё закончилось хорошо, и, кажется, лёгкое удивление от самой себя.

— Александра.

Она подняла на меня глаза. Большие, серые, без обычного презрительного прищура.

— Как ты поняла? Что это отравление, а не рецидив?

Она моргнула, словно вопрос застал её врасплох. Будто она и сама не до конца понимала, как это произошло.

— Я… ну… — она запнулась, подбирая слова. — Зрачки, слюноотделение, бронхоспазм… Это же база токсикологии. Первый курс, вторая лекция. Классическая триада холинергического криза: миоз, миоз и ещё раз миоз. Оно само как-то всплыло в голове, я даже не думала особо. Просто увидела картину и… собралось, как пазл.

— Ты спасла ей жизнь, Саша.

Зиновьева замолчала. На её щеках появился румянец — яркий, заметный, совершенно не вписывающийся в образ холодной столичной снобки.

— Если бы мы начали искать опухоль, — продолжил я, — делать снимки, готовить к повторной операции, искать несуществующий рецидив… Она бы умерла. Просто умерла, пока мы ковырялись в неправильном направлении. А ты поставила верный диагноз за секунды. По одному взгляду на зрачки. Это не «база токсикологии», Саша. Это талант. Блестящая работа.

Она открыла рот, закрыла, снова открыла. Первый раз на моей памяти Александра Зиновьева не знала, что сказать.

— Я просто… это было очевидно… любой бы на моём месте…

— Любой бы подумал про рецидив, — неожиданно вступил Тарасов. Он смотрел на Зиновьеву, и в его взгляде было уважение, смешанное с удивлением. — Я первым делом решил, что это опухоль. Что мы что-то оставили внутри. Голову бы дал на отсечение.

— И я, — добавил Коровин из своего угла. — Старый дурак, столько лет в медицине, а про очевидное не подумал.

Зиновьева покраснела ещё сильнее. По-моему, ей было физически некомфортно от такого количества комплиментов. Интересно, часто ли её хвалили в жизни? Судя по реакции — не особо.

— Ладно, хватит, — буркнула она, отворачиваясь к окну. — Работа есть работа. Нечего тут… сопли разводить.

Но я видел, как она украдкой улыбается. Маленькая, почти незаметная улыбка человека, который вдруг понял, что он не так уж бесполезен.

— Двуногий, — голос Фырка был задумчивым, — а ведь она ничего, эта зазнайка. Когда не строит из себя королеву, даже симпатичная. Может, просто никто раньше не говорил ей, что она молодец?