Холинергический криз. Отравление ингибиторами холинэстеразы. Нервно-паралитические вещества. Фосфорорганика. Зарин, зоман, табун — из той же оперы.

Но откуда⁈ Она лежит в палате, под наблюдением, в новеньком Диагностическом центре с тройной системой безопасности!

— Сколько атропина ввели?

— Два миллиграмма двадцать минут назад. Потом ещё два, когда симптомы вернулись. Всего четыре.

Четыре миллиграмма. Слоновья доза. Должно было хватить с запасом, чтобы заблокировать все холинорецепторы в организме и ещё соседям осталось. Почему не держит? Почему эффект уходит так быстро?

Инга захрипела, и её тело выгнулось дугой. Спина оторвалась от кровати, мышцы напряглись до предела, на шее вздулись вены. Монитор взвыл — сатурация падала, девяносто, восемьдесят пять, восемьдесят… Бронхи спазмировались, воздух не проходил в лёгкие.

Она задыхалась. На наших глазах, посреди оборудованной по последнему слову техники палаты, она задыхалась, и мы не могли понять, почему.

— Ещё атропин! — приказал я Зиновьевой. — Двойную дозу! Четыре миллиграмма, сейчас!

— Но это же токсическая доза! — Зиновьева побледнела ещё сильнее. — Если мы ошиблись с диагнозом…

— Мы не ошиблись! Делай!

Она метнулась к шкафу с препаратами, руки дрожали, но двигались быстро и точно. Профессионал. Несмотря на все свои закидоны и снобизм — профессионал.

Я склонился над Ингой, пытаясь удержать её, не дать ей повредить прооперированную руку. Мышцы под моими ладонями дёргались и перекатывались, как живые существа под кожей. Её глаза — расширенные от ужаса, с этими жуткими точечными зрачками — смотрели на меня, и губы беззвучно шевелились.

«По… мо… ги…»

— Держись, — я сам не знал, слышит она меня или нет. — Я здесь. Мы разберёмся. Держись.

Зиновьева вернулась со шприцем. Четыре миллиграмма атропина — доза, от которой у здорового человека начались бы галлюцинации и тахикардия — вошли в вену.

Пять секунд. Я считал, глядя на монитор. Десять. Пятнадцать.

Спазмы начали ослабевать. Тело Инги расслабилось, опустилось на кровать. Дыхание — сначала хриплое, судорожное — постепенно выровнялось. Сатурация поползла вверх: восемьдесят пять, девяносто, девяносто три…

Сердечный ритм стабилизировался. Семьдесят ударов. Шестьдесят восемь. Норма.

Все выдохнули. Одновременно, как по команде, будто до этого забыли, как дышать.

— Работает, — Тарасов вытер пот со лба рукавом халата. — Слава всем богам, работает.

Но я смотрел на зрачки Инги. И видел, как они снова начинают сужаться. Медленно, почти незаметно, но неумолимо. Чёрные точки становились ещё меньше, съедая радужку.