Инга послушно согнула пальцы здоровой руки. Левая, повреждённая, была зафиксирована в лангете и лежала на подлокотнике неподвижно.

На экране дёрнулись кривые. Зиновьева склонилась ближе, изучая показатели.

— Хорошо. Теперь расслабьте. И снова согните. Медленнее. Ещё медленнее.

Тарасов стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на экран с выражением человека, который пытается понять иностранный язык. ЭМГ была не его специальностью, но он присутствовал, потому что так положено. Командная работа и всё такое.

— Что там видно? — спросил он.

— Пока ничего патологического, — ответила Зиновьева, не отрываясь от экрана. — Проводимость в норме. Латентность в норме. Амплитуда в норме. Если бы я не видела, что случилось час назад, сказала бы, что пациентка абсолютно здорова.

— Может, это разовый эпизод? Случайность?

— Случайность, которая вывихивает пальцы? Не смеши.

Ордынская стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу. Ей было неуютно в этой комнате, среди сложного оборудования и уверенных в себе коллег. Она чувствовала себя лишней, бесполезной. Её дар, каким бы он ни был, здесь не требовался. Здесь требовались знания и навыки, которых у неё не было.

Но ей было интересно. Очень интересно. Она никогда не видела, как работает ЭМГ. Никогда не понимала, как можно читать эти непонятные кривые на экране. И ей хотелось научиться.

Она осторожно приблизилась, пытаясь заглянуть через плечо Зиновьевой.

Тарасов заметил её движение раньше, чем она успела сделать ещё шаг. Он шагнул в сторону, преграждая ей путь широким плечом.

— Отойди, — его голос был негромким, но жёстким. — Собьёшь настройки своим… даром!

Ордынская замерла.

— Я просто хотела посмотреть…

— А я сказал, отойди. Твоя Искра фонит, как микроволновка. Датчики чувствительные, могут словить помехи.

Это была чушь, и Семён это знал. ЭМГ-датчики не реагировали на Искру. Они реагировали на электрические импульсы в нервах и мышцах, и никакое «фонение» извне на них повлиять не могло. Тарасов просто искал предлог, чтобы отодвинуть Ордынскую подальше.

Ордынская отступила на шаг. Её щёки залились краской.

— Я не хотела мешать…

— Тогда не мешай. Стой у двери и молчи. Или лучше выйди вообще.

Зиновьева даже не обернулась. Но её голос донёсся от пульта, холодный и равнодушный.

— Лена, если хочешь быть полезной, сходи лучше кофе принеси, если хочешь. Тут нужна точность, а не махание руками. Не мешай лекарям работать.

Ордынская сжалась, как от удара.

Семён видел её лицо. Видел, как дрожат губы, как наворачиваются слёзы. Она пыталась быть частью команды. Пыталась учиться, пыталась помогать. А её отталкивали, как прокажённую.