— А, этот. Который чудесным образом очнулся от комы и теперь требует жареной картошки? Вроде бы живой и здоровый.

— В том-то и дело. Слишком здоровый.

Я перевернул страницу. Снегирёв писал о каком-то случае ментального поражения. Интересно, но не то.

— Такие дыры в ауре сами не зарастают, Фырк. Ментальный паразит выжирает часть сознания, и эта часть остаётся мёртвой навсегда. Можно компенсировать, но регенерировать утраченное нельзя. Это как отрубленная конечность. Культя заживёт, но рука не вырастет.

— А у Петровича выросла?

— Именно. Ты сам видел. Дыра, которую оставил паразит, затянулась. Полностью. Как будто её никогда не было.

Фырк почесал ухо задней лапкой.

— И что это значит?

— Это значит, что кто-то или что-то вмешалось. Кто-то исцелил его так, как это невозможно сделать. И я хочу знать, кто. Потому что если это не чудо, а чьё-то воздействие, то у этого воздействия есть цена. И я хочу знать, какую цену заплатит Сергей Петрович. Или уже заплатил. Ну и не менее важно — КАК это сделано.

Я отложил первый дневник и взял второй.

— Снегирёв был гением. Он изучал границы возможного и невозможного всю свою жизнь. Если кто-то и сталкивался с подобным, то это он.

— И ты надеешься найти ответ в его пыльных записках?

— Надеюсь. Или хотя бы намёк на ответ.

Я листал страницу за страницей. Снегирёв писал о многом. О редких болезнях, которые современная медицина не признавала. О странных случаях исцеления, которые не укладывались в существующие теории. О границах человеческих возможностей, которые он пытался расширить.

И время от времени попадались фразы, которые заставляли меня замедлиться.

Но это были лишь намёки. Только намёки. Обрывки мыслей, записанные на полях. Ничего конкретного, ничего определённого.

— Нашёл что-нибудь? — Фырк подлетел ближе, заглядывая в дневник.

— Он что-то знал. — Я закрыл очередной том и потёр уставшие глаза. — Снегирёв явно сталкивался с чем-то подобным. Но он не написал об этом прямо. Или написал в другом месте. Или…

— Или что?

— Или сам не понял, с чем столкнулся.

Я посмотрел на полки, заставленные книгами и папками. Десятки, может быть сотни томов. Жизнь целого человека, спрессованная в бумагу и чернила.

Ответ был где-то здесь. Я чувствовал это. Снегирёв не мог не оставить подсказку.

Нужно только найти.

Когда я вернулся в Ситуационный центр, ничего не найдя у Снегирева, атмосфера там была тяжёлой.

Это чувствовалось сразу, с порога. Каждый сидел на своём месте и смотрел куда угодно, только не на соседа. Зиновьева изучала что-то на планшете с преувеличенным вниманием. Тарасов рассматривал потолок, как будто там было написано что-то интересное. Семён ковырял ногтем царапину на столе. Коровин дремал в углу, или делал вид, что дремлет. Ордынская сидела отдельно от всех, маленькая и несчастная.