Это было несправедливо. Несправедливо и жестоко.

Он открыл рот, чтобы сказать… что-то. Защитить. Хотя бы показать, что не все здесь относятся к ней как к мусору.

И закрыл.

Первый день. Он ещё никто в этой иерархии. Вчерашний ординатор, которого взяли за одну удачную операцию. Тарасов и Зиновьева старше, опытнее, увереннее в себе. Если он сейчас полезет в конфликт, что это даст?

Они просто объединятся против него. Или, что ещё хуже, против Ордынской. Решат, что она жалуется, ищет защитников, не может сама за себя постоять.

В медицине, как и везде, были свои законы стаи. И новичок, бросающий вызов старшим в первый же день, обычно плохо заканчивал.

Трусость может быть. Но Семён предпочитал называть это благоразумием. Тактическим отступлением. Выбором правильного момента для битвы.

Хотя легче от этого не становилось.

Коровин, сидевший в углу с блокнотом в руках, поднял голову. Его старческие глаза, окружённые сеткой морщин, внимательно оглядели сцену. Зиновьеву за пультом. Тарасова у экрана. Ордынскую у двери, красную от унижения.

Старик вздохнул и кряхтя поднялся со стула. Его колени хрустнули, спина протестующе заныла, но он не обратил внимания.

— Эх, молодёжь, — пробормотал он себе под нос. — Всё бы вам собачиться.

Он прошаркал через всю комнату и остановился рядом с Ордынской.

— Пойдём, дочка, — его голос был мягким, почти отеческим. — Поможешь мне с записями. Зрение уже не то, что раньше, а почерк у этих умников такой, что сам чёрт ногу сломит. Без тебя не разберусь.

* * *

Комната профессора Снегирёва была такой же. Здесь всё было так же, как в последний мой визит. Только пыли прибавилось, толстым слоем укрывшей каждую поверхность. Мои ботинки оставляли чёткие следы на полу.

Я стоял посреди этого хаоса и осматривался.

— Какая красота, двуногий!

Фырк материализовался на спинке кресла, крутя головой по сторонам с видом туриста в музее. Его глаза-бусинки сверкали от любопытства.

— Раньше ты сам с пробирками бегал, мочу на свет разглядывал, кровь по капельке изучал. А теперь у тебя целая свита! Пятеро лоботрясов пашут, аппаратуру крутят, анализы берут. Они там работают, а ты тут в пыли копаешься, как крот в норе. Начальник, называется!

— Это не отдых, — я подошёл к столу и начал перебирать стопку дневников. — И не безделье. Пока они занимаются Ингой, я должен разобраться с другой загадкой.

— С какой ещё загадкой? Ах ну да… У тебя же их коллекция…

— Можно и так сказать.

Я открыл первый дневник и начал листать пожелтевшие страницы. Почерк Снегирёва был уже привычен.

— Сергей Петрович, — сказал я, не отрываясь от чтения. — Отец Вероники.