— Вижу.

Я выпрямился.

— Отставить адреналин!

Мой голос перекрыл хаос. Зиновьева замерла с занесённым шприцем.

— Это не аллергия! — продолжал я. — И не тромб!

— Тогда что⁈ — Тарасов смотрел на меня с требованием ответа.

— Паралич диафрагмы! Спазм дыхательной мускулатуры! Она не может вдохнуть, потому что диафрагма не работает! Сведена судорогой!

— Судорога диафрагмы? — Зиновьева нахмурилась. — Но такого не бывает…

— Сегодня бывает! Нужна интубация, немедленно! Мы должны дышать за неё, пока спазм не пройдёт!

Я повернулся к Тарасову.

— Ларингоскоп! Живо!

Тарасов не стал спорить. Он рванул к шкафу с реанимационным оборудованием, выхватил набор для интубации.

Инга уже почти не двигалась. Её тело обмякло, руки бессильно упали на кровать. Губы стали синими, веки полуопущены. Она теряла сознание от гипоксии.

— Держите её! — я схватил ларингоскоп. — Семён, голову! Запрокинь и зафиксируй!

Семён бросился к изголовью кровати. Его руки нырнули под затылок Инги, осторожно запрокинули голову, выравнивая дыхательные пути.

— Готово!

Я раскрыл рот пациентки. Ввёл клинок ларингоскопа, отодвигая язык в сторону. Голосовая щель открылась передо мной, узкая и неподвижная.

— Трубка!

Тарасов вложил интубационную трубку мне в руку.

Я провёл трубку между голосовыми связками. Плавно, без усилия, с первой попытки. Протолкнул на нужную глубину. Раздул манжету, фиксируя трубку в трахее.

— Мешок Амбу!

Зиновьева подключила мешок к трубке и начала ритмично сжимать.

Раз, два, три. Раз, два, три.

Грудная клетка Инги поднялась. Не от её собственных усилий, от воздуха, который мы вдували в её лёгкие. Опустилась. Снова поднялась.

Цвет лица начал меняться. Медленно, очень медленно. Синева отступала, уступая место бледности. Губы из фиолетовых стали серыми, потом розоватыми.

— Сатурация растёт, — доложил Семён, глядя на монитор. — Шестьдесят восемь… семьдесят два… семьдесят восемь…

Низко. Критически низко. Но растёт.

— Восемьдесят пять… девяносто… девяносто два…

Инга была жива.

Пока жива.

Её глаза приоткрылись. Мутные, непонимающие, но живые. Она попыталась что-то сказать, но трубка в горле не позволяла.

— Тихо, — я положил руку ей на плечо. — Не двигайтесь. Мы дышим за вас. Всё будет хорошо.

Я отступил от кровати и посмотрел на багровые пятна, которые медленно бледнели на её коже. На трубку, торчащую изо рта. На ритмично работающий мешок Амбу в руках Зиновьевой.

— Это не дистония, — сказал я тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. — И не отравление. Это что-то другое. Что-то, что бьёт по нервной системе волнами. Сначала рука. Теперь диафрагма. Симптомы мигрируют. Усиливаются.